У Ромика тоже сестра, флегматичка по имени Алла. Это Алла стоит произносить с прононсом, с длинным, тягучим, как жвачка, звуком «а». Рыжеватые волосы Аллы зализаны, лоб без единой морщинки. Ей столько же, сколько Володьке. Помню, мы с Ромкой мечтали, как наши брат и сестра тоже поженятся.
— Вот было бы здорово! Так породниться, — мечтала я.
— Намертво, — обнимал меня Окунев.
Породнились, ага. Алке вообще, на мой взгляд, мужики «мимо кассы»! Не признаёт она их, как подвид. Она — провизор в одной из семейных аптек. Неудивительно! Бизнес семейный. Вот Ромик мечтал, что и Сонечка станет провизором. А она ни в какую. Вся в мать.
Так что Алла общается в основном с пенсионерами. В выборе средств от различных недугов — она мастер. А вот касаемо внешности — полный профан! Платье серого цвета, чуть ниже колена. Никогда брюк не носит! И правильно делает, задницы нет. Сисек, собственно, тоже! Какие-то хилые прыщики спереди. Их даже «пуш-ап» не спасёт. Но главное даже не это, а взгляд. Взгляд у Алки усталый-усталый! Как будто она к своим тридцати шести, успела прожить уже несколько жизней. И одна была хуже другой!
То ли дело мой братик, Володька. Пышущий жизнью добряк, балагур и законченный циник. Нет, теперь, спустя годы, не могу даже в страшном кошмаре представить себе их, как пару. Вовке нужен кто-нибудь, вроде Ирочки. Нежный, нетронутый жизнью, цветочек. Пока до конца не распущенный… Но Володька ускорит процесс.
Мы садимся за стол. Во главе стола — папа и мама. Ромкины. Мои тоже здесь. Сбоку. Делают вид, что у них всё в порядке. Я так понимаю, сваты не в курсе семейных размолвок? Хотя, что говорить! Я сама лишь недавно узнала! Вижу, как мама слегка сторонится отца. А он всё пытается ей положить что-нибудь на тарелку…
Ярослав Севастьянович Окунев. Ярик, в народе, берёт право голоса.
— Тост! Папа хочет сказать! — оживляется Ромик.
— Дорогие мои, — произносит мой свёкор.
Он в костюме. Лоснящимся шёлком обиты манжеты. На галстуке виден зажим. Золотой. В рукавах чуть блестят на свету ювелирные запонки.
— Когда-то давно я повстречал эту женщину. Помню, как сейчас. Она шла по аллее, неспешно. Под ногами её шелестела листва. Ох! — вздыхает он, поджав губы, — Я был таким молодым. А сейчас…
— Дорогой, ты сейчас ещё лучше! Как крепкий коньяк, — уверяет жена.
Она тоже нарядная. В платье. Тёмно-синий цвет очень к лицу. На отвороте вокруг горловины, рассыпаны бусины. Светятся так, словно это бриллианты.
— Стразы сваровски, — шепнула мне мать.
— А ты почему не надела свои украшения? — решила спросить.
Мама хмыкнула, понизила голос, чтобы не слышал отец:
— Потому, что хочу переплавить их. Они уже вышли из моды!
— Понятно, — ответила я. Просто их папа дарил, вот и всё. Она не украшения хочет переплавить, а всю свою жизнь. А это, увы, невозможно.
Между тем длинный тост продолжается. Окунев Ярик вообще — мастер долгих речей.
— Я взмолился, подняв глаза вверх. Сказал: «Боже, дай мне знак! Дай мне шанс соблазнить эту женщину!». И вдруг…, - свёкор, для пущей наглядности аж приседает, — Она оступается… На ровном месте! И, что бы вы думали? Ломает каблук своего ботинка!
Эту историю слышали все. И уже много раз. Но, тем не менее, мы дружелюбно гудим, аплодируем, соглашаемся с тем, что их встреча была уготована свыше. А, может, оно так и есть.
Все хлопают, пьют. От всевозможных закусок, гарниров, нарезок, стол ломится. Чего не отнять, так это того, что Окуневы всегда были хлебосольными! К ним придёшь на голодный желудок, уйдёшь, еле встав из-за стола. А уж на праздники денег они не жалеют. К тому же, гостей полон зал. Кроме семьи, есть друзья и коллеги. Приятели свёкра, партнёры по бизнесу. У Людмилы Андреевны пару сестёр. Так что, скучать не приходится! И легко затеряться в толпе.
Мои детки расселись с обеих сторон. Севка рядом, а Сонечка — с папой.
— Ром, ты следи, чтобы Соня поела, — шепчу, — Положи ей салатиков.
— Я положил, не волнуйся, — кладёт свою руку ко мне на колено.
Я в платье, и чувствую жар сквозь чулок. Сдвинув бёдра, толкаю его:
— Убери!
— Что убрать? — правой рукой он сжимает коньячную рюмку, и смотрим на мой опустевший бокал.
— Руку, Ром, — уточняю. И чувствую Ромкины пальцы, ползущие вверх. Севка занят, болтает с Володькой. Общих тем у них много, а я… Пожалела уже, что надела не брюки, а платье! Теперь Ромик будет расценивать это как знак.
Он, опустив рюмку рядом с тарелкой, подхватив, наливает вино в мой бокал.
— Выпьем за нас, дорогая? — предлагает мне.
Я опускаю глаза. А вторая рука его до сих пор там…
— Сперва руку убери, — говорю, — Не то дети увидят.
— Маргоша, ты прелесть, — целует меня прямо в нос. А тем временем, пальцы касаются плотной резинки чулка. Голой кожи под ними…
Я целиком напрягаюсь! И позволяю себе хоть немного расслабиться, только когда он отводит глаза.
Официантки вдвоём, ведь одной не под силу, выносят огромное длинное блюдо. Его водружают по центру стола.
Окунев старший встаёт, объявляет, чтоб слышали все: