Та улыбается, делает вид, что забыла. У них, кажется, в августе с папой. Я помню, как мы отмечали их сорокалетнюю дату. Папа дарил маме рубиновый комплект. Серьги, кольцо и браслетик. Браслетик в итоге был отдан мне, в качестве талисмана. Может, поэтому жизнь не заладилась, не у них, не у нас…
— В общем! — отец продолжает, — Мы тут решили. Раз вы у нас — домовладельцы, подарить вам на память скульптуру.
Он лезет в карман своих брюк:
— Да где же она?
— Кто? Скульптура? — смеётся мой свёкор.
Все представляют себе нечто мелкое. Вот только скульптура большая, почти в полный рост. Где Люда и Ярик в обнимку, а у ног шелестит водопад. Я как узнала, была просто в шоке! Что дальше? Билборд? Или, может, Петра потеснят, и вместо него встанет Окунев?
— Это фото, а сам наш подарок доставят завтра утречком, — достав снимок, папа его демонстрирует всем, а затем церемонно вручает Людмиле.
— Ох, Валентин! — та касается фото, вздыхает.
— Ну, всё! — усмехается свёкор, — Будут голуби срать на меня.
— Ярослав, — упрекает жена.
— Говори спасибо, что я взял за основу не писающего мальчика. А то была мыслишка такая! — смеётся отец.
Мать молчит. А раньше она бы его упрекнула…
Когда тосты кончаются, телёнка уже разобрали по косточкам. Наступает пора танцевать! Ярослав Севастьянович заказал их любимую песню. Я наблюдаю, как он бережливо ведёт свою Людочку в танце. И какая-то грусть на душе. За себя и за маму. Которая делает вид, что спина разболелась. Лишь бы отец не надумал её пригласить. А он и не думает! Подаёт ручку Соньке.
— Потанцуешь с дедом?
Дочь лукаво глядит на него:
— А ты мне ноги не отдавишь, дедуль?
Тот смеётся в усы:
— Постараюсь.
Они отправляются к прочим танцующим парам. А мама толкает Володьку:
— Пригласи Аллу на танец.
Брат шумно дышит:
— Мам, не хочу я её приглашать.
— А я говорю, пригласи, — не унимается мама. Неужели, она до сих пор лелеет надежду свести их?
— Мам, — цедит сквозь зубы Володька.
Между тем, сестра Ромика цедит вино со скучающим видом. Можно подумать, её это всё утомило! И те, кто не знают её, решат именно так. Только Аллочка вечно такая, всегда утомлённая жизнью. Будто ей не тридцать шесть лет, а как минимум в три раза больше.
— Пригласи, ну чего тебе стоит? — шелестит моя мать.
Я усмехаюсь в ладонь. Вижу взгляд брата, который меня умоляет вмешаться, помочь. Он косит на танцпол. Намекает, что я должна стать его «парой». И я уже собираюсь подняться… Как вдруг, появляется Окунев.
— Потанцуешь со мной? — тянет руку.
— Ой, Ром, — тяжелею я тут же, — Не могу! Так объелась, сил нет.
Он опирается сзади о стул, нависает над ухом:
— А чего ты всегда обжираешься, как не в себя? Посмотри, какой зад отрастила?
— Чего? — отстраняюсь.
Он ловит за талию, чуть ли не силой пытается вырвать меня из объятий удобного стула:
— Пойдём-ка жирок растрясем!
— Ром, перестань, — вырываю ладонь. Но он с силой сжимает её, вместе с тем самым браслетом, который недавно дарил.
— Если я говорю танцевать, ты танцуешь, — рывком прижимает к себе, — Поняла?
— Не поняла, — упираюсь рукой ему в грудь.
Он берёт мою руку, подносит к губам. На потребу толпе вдохновенно целует.
— Что с твоими не так? — произносит.
— Что? — хмурюсь я.
— Родители в ссоре? — конкретизирует Окунев. И желание сопротивляться ему пропадает. Я повисаю как кукла, цепляюсь за плечи супруга в надежде унять эту боль.
Он обнимает за талию, нежно скользит по спине:
— Помирятся, — шепчет мне на ухо.
— Думаешь? — я кошусь на маму. Как же ей одиноко, наверное? А, вдруг у неё кто-то есть?
— А что им ещё остаётся? — задумчиво трогает он мои волосы, мнёт их в руке.
— Да всё, что угодно, — цинично смеюсь я, — К примеру, развод.
— Вот далось тебе это слово? — отстранившись, взглянув мне в глаза, усмехается Окунев.
Он красив в этом образе. Очень красив, элегантен! Наверное, будь я на пару десятков лет младше, влюбилась бы точно. В такого, как он. Вот и Зоя влюбилась. Меня пробирает от этой внезапной догадки. Опять эта Зоя… Да чтоб её!
Ромик, снова обняв, прижимает к себе.
—
Я опять изучаю танцующих взглядом, в тихом танце прижавшись к мужскому плечу. Соня с дедом танцуют забавно! Тот склоняется к ней, в силу роста он вынужден чуть ли не вдвое сложиться. Хотя моя девочка выросла, очень. Большая совсем. Юбиляры, обнявшись в порыве любви, монотонно качаются в такт их «особенной песне». Глаза у Людмилы закрыты, а свёкор поёт ей на ушко слова.
Я слышу их также отчётливо. И только потом понимаю, что это Ромкин голос вторит певцу, напевая куплет:
—