Счастливы вместе полностью

«А я думаю, почему ты не носишь? Не нравится, наверное», — он грустит. Жёлтый смайлик печально поник.

Мне так хочется плакать. И светлая грусть на душе. Мой Левон. Мой любимый! Даже там продолжает меня вспоминать.

«Я теперь вставлю туда твоё фото», — пишу.

«А муж увидит», — ревностно щурится он.

«Муж, объелся груш», — я показываю ему язык в ответном послании.

«Как ты, Русалочка?», — пишет Левон.

«Без тебя. Очень плохо», — теперь я грущу.

«А мне без тебя ещё хуже», — отвечает он с нежностью. И посылает сердечко. Я тоже ему посылаю разбитое сердце. И делаю фото себя.

Он в ответном бросает мне свой незабвенный анфас. Я целую экран. Вижу сзади какие-то жалюзи и стеллаж с документами.

«Где ты?», — пишу.

«Да в больницу устроился, местную», — пишет Левон, — «Буду развивать медицину на родине».

«А нам обещали нового доктора. Вдруг я понравлюсь ему?», — я кокетливо строю глазки.

Он присылает ревнивую рожицу: «Уже променяла меня? Не успел я уехать».

«А ты там с медсёстрами мутишь?», — пытаю в ответ.

Тут кабинет открывают без стука. Иришка, с глазами размером с очки, выдыхает:

— Маргарита Валентиновна! Тут…

Из коридора доносятся крики. Я, бросив смартфон, выбегаю. И вижу. Мужчина, почти полуголый. В какой-то футболке, домашних штанах. На ногах у него, вместо ботинок, домашние тапки.

— Бахилы, — шепчу я рассеяно.

— Там! Пожалуйста! Там…, - причитает он, тыкая в сторону лестницы.

Я иду за ним следом. Иришка бежит вслед за нами двумя. По пути собираем ещё двух коллег, санитаров с каталкой берём уже походя. Он выводит на улицу. Там, из распахнутой Хонды, торчат чьи-то ноги.

— Я хотел её вынуть, не смог! — причитает супруг. Очевидно, супруг. Он напуган, растерян. Дрожит.

— Успокойтесь, сейчас мы всё сделаем, — я помогаю ребятам настроить «прицел», и они погружают роженицу на раскладную каталку.

— Что случилось? — торопливо идя вслед за ними, я уточняю у мужа.

Размашистый шаг позволяет ему наверстать:

— Она… Она потеряла сознание. Я… Я не знаю, не знаю, что случилось.

— Срок, какой? — вопрошаю.

— Й-я… Я не знаю. Вроде бы месяцев восемь уже, или больше, — роняет супруг.

— Понятно, — прошу его жестом остаться снаружи, в приёмной, когда мы завозим её в коридор.

— Я хочу с вами! — кричит он вдогонку.

Иришка, оставшись с паническим папой, объясняет ему, что так надо. В родильную его всё равно не допустят. А жену нужно срочно подвергнуть осмотру…

Она еле дышит! Я щупаю пульс. Пульс частит.

— Схватки есть? — пытаюсь пробиться к сознанию девушки.

Взмокший лоб повествует о том, что она долго мучилась. Видимо, схватки всё-таки были. Осмотрев её наспех, я вижу, что воды уже отошли. Как давно? Неизвестно. Пишу брату:

«Вов! Срочно! Я в родовой!».

Он прибегает. Ещё два врача вместе с ним. У нас родовые устроены так, чтобы каждая мамочка ощущала себя в своей собственной зоне комфорта. Никаких общих палат. Только отдельные. Хорошо бы ещё сделать звукоизоляцию. Чтобы крики одной не пугали всех прочих.

— Что это? — щупает Вовка её изнутри. Перчатка в крови, — Пуповина!

— Ирин, чья она? — дёргаю я медсестру, которая держит её документы. Взяла у супруга.

— Не знаю пока, — говорит, — Уточню в регистратуре.

Сегодня дежурят два доктора. И по времени, мне бы уже уходить… Но Володька кричит:

— Готовьте операционную! — и, взглянув на меня, добавляет, — Будешь ассистировать!

— А почему не я, Владимир Валентинович? — ерепенится юный хирург.

— Потому, что тебе ещё рано! — рычит старший братец.

Конечно, коллега решит, что тут дело в родстве. Но мне, если честно, плевать! Уж сколько раз обвиняли Володьку, что он — сын главврача. А когда сам стал главврачом, то полюбили мгновенно. Теперь обсуждают меня. Обвиняют Володьку в предвзятости.

— Маргарита, держи! — он вручает мне бланки.

Здесь соглашение на операцию. Прежде, чем резать, нам нужно его получить. Мы не можем извлечь малыша, пока кто-то, будь то сама роженица, или, если она не в себе, её муж, не поставят проклятую подпись. Сейчас девушка бредит! А значит, отправлю Иришку пытать её мужа. Нет, лучше сама!

Его не приходится долго искать. Стоит нам выкатить мать в коридор, как папаша, подпрыгнув на месте, торопится к ней.

— Нет, нет, — преграждаю дорогу, — Мне очень нужна ваша помощь!

— А она? Что же с ней? Танечка! — кричит он, пытаясь прорваться.

— Послушайте! — кладу ему руку на грудь, — Дело в том, что нам нужно ваше согласие на операцию. Необходимо делать кесарево. И делать его нужно незамедлительно!

Он моментально теряется:

— Но… Она же сказала, что резать не нужно. Что… всё в порядке.

— Сожалею, не всё, — говорю убедительно.

Он мечется, губы дрожат.

— Я прошу, подпишите! — сую документы.

Он хлюпает носом, сжимает ладони, пытаясь не плакать. Но слёзы текут по щекам.