И вот тут-то, в решающих эпизодах, неожиданно возникает характерный для «производственной» и «студенческой повести» тех лет эффект «живучести отрицательного героя». Отрицательный персонаж оказывается и жизненней и привлекательней, чем это хотелось бы автору. И компрометировать, изничтожать и «добивать» его приходится, применяя чрезвычайные средства, а порой и запрещенные приемы.
Немало хлопот автору «Студентов» доставил уже Сергей Палавин. Ведь в отличие от романтика-идеалиста Вадима Белова прекрасный пол балует его вниманием, он же не довольствуется робкими ухаживаниями и отвлеченными грезами, а (подумать только!) вступает в интимные отношения с женщиной. Еще хуже, что совершается это по взаимному согласию, без явной аморалки, достойной персонального дела на комсомольском собрании…
А Леночка Медовская! С ее природной интуицией, умением одеваться, обращать будни в праздник, подлинным женским обаянием! Тоже ведь не скажешь при всем старании, что это плохо… Теперь вот — Козельский.
Первейший из расхожих признаков отрицательной фигуры профессора в «студенческих повестях» прост: дескать, он много знает, но знания его — мертвый груз. «Книжный шкаф с бородой» — так обозначен один из профессоров в романе Г. Коновалова «Университет». Вольно или невольно внушалось, что многознание близко соседствует со схоластикой и оторванностью от современности.
Козельский — сама воплощенная эрудиция, каяться ему приходится в том, что он предъявлял студентам «недопустимо высокие требования». Декан литфака Сизов, знающий Козельского с гимназической поры, суммирует его служебные провинности и прегрешения, правда, в выражениях более строгих: «На лекциях ты умалчивал о советской литературе (напомним, что Козельский читает лекции по литературе XIX века. —
Не забудем к тому же, что почти во всем этом он вынужден был идти против течения, действовать в одиночку, вопреки спускавшимся сверху установкам и общепринятым мнениям. Если только, перенесясь в атмосферу тех лет, разом представить себе все это, то не выглянет ли тогда из-за фельетонно-спародированной фигуры спортивного склада старика, раскуривающего трубку с табаком «Золотое руно», гораздо более реальный облик одного из тех людей, подлинных ученых, которые в конце 40-х годов, в период кампании так называемой борьбы с космополитизмом и формализмом, подвергались гонениям за самостоятельность и независимость мысли?
Ведь Козельский списан именно с таких людей. Об этом в 1951 году говорил и сам автор «Студентов», воспринимавший тогдашние события вполне в духе времени, веривший в то, что утверждал. А быть может, в чем-то и заставлявший или даже принуждавший себя верить — судить не берусь… В невиновность отца Ю. Трифонов верил всегда и, как мог, оберегал его честное имя, а вот поверить в безвинность и правоту избиваемых институтских «космополитов» — чего не хватало для этого? Знания жизни? Ясности мировоззренческих понятий? Зоркости и отваги мысли, ненависти к жестокостям и характера? Да вдобавок еще в то страшное время и в отчаянной ситуации чувство и мысль сковывал и тормозил последний инстинкт самосохранения? Не знаю. Но только начинающий талантливый автор в сталинские времена думал и писал почти «как все». И под воздействием расхожих понятий складывались такие сюжетные построения повести…
Для вящей убедительности доводов, обращенных против Козельского, прозаик прибегает еще и к крайнему средству, которое можно назвать способом социальной дискредитации героя. Оказывается, служебные прегрешения и мировоззренческие вывихи профессора имеют весьма нечистоплотную подоплеку в прошлом. Нынешние мировоззренческие взгляды оно, конечно, взглядами, но и житейски-биографические корни у них чужеродные, не «нашенские», причудливо уводящие во враждебную классовую среду.