Успех, внешняя эффектность и внутренние возможности человека, легкий, однако в разной степени беспутный талант и положительная обыкновенность, талант и мораль… Такие сопоставления отнюдь не выдуманы автором. Страницы и главы, где они проводятся, несомненно, самые яркие в книге, более всего «трифоновские». Если отвлечься от последующих перипетий ложной концепции повести, то сами по себе антитезы уже содержат попытку исследования серьезных проблем нравственности и природы человека. Взята одна из тех «вечных тем», которые сквозь многообразие меняющегося быта и бытия постоянно просвечивают в произведениях Трифонова, без чего трудно представить нравственно напряженный и философичный мир его книг.
Пожалуй, наиболее близкое сопоставление сходных характеров и повторение местами даже в чем-то аналогичных ситуаций развито позже писателем в повести «Дом на набережной» (1976) в фигурах и судьбах соперничающих антиподов Вадима Глебова и Льва Шулепникова, а также персонажа «Я» и Антона Овчинникова.
Замечу, кстати, что разрешение таких проблем, которые не раз занимали литературную классику, всегда было непростым и трудным. Сколь различны и многовидны, например, они, эти ответы, в пушкинском «Моцарте и Сальери», в его же повести «Выстрел», в чеховской «Попрыгунье»…
В зрелые годы Трифонов любил повторять фразу Шопенгауэра о том, чем отличается талант от гения: «Талант попадает в цели, в которые обычные люди попасть не могут. А гений попадает в цели, которые обычные люди не видят». В «Моцарте и Сальери» речь идет не просто о таланте, но о гении. Однако же ведь и Сальери — незаурядный талант, если сам Моцарт великодушно называет его «гением». Мы лишь горько усмехаемся над доводами Сальери, пытающегося в человеческих понятиях оправдать свое злодеяние, над его самоотверженными стараниями «алгеброй гармонию поверить», и наше сердце целиком на стороне Моцарта, «гуляки праздного». Но ведь Пушкин назвал свою пьесу маленькой трагедией, имея в виду не только гибель Моцарта. Безысходна и судьба Сальери, жертвы фантастического тщеславия, бесплодно принесшего себя на алтарь искусства, его жизнь тоже загублена напрасно. Иначе перед нами был бы просто детектив об убийстве. Острота сопоставлений и многогранная обрисовка характеров позволяют лишь глубже заглянуть в бездны «сальеризма».
Иные жизненные положения и спектры нравственной проблемы в «Выстреле» или в «Попрыгунье». В первой из этих повестей читательские симпатии остаются в конечном счете за неудачником Сильвио, от рождения обойденным добрыми феями, человеком дюжинных возможностей, тем не менее сделавшим себя и воспитавшим, а не на стороне «легкого таланта» и счастливчика графа. Повесть же «Попрыгунья» представляет собой даже гимн обыкновенному труженику и незаметному подвижнику доктору Дымову, который оказывается на поверку человеком нравственно и духовно более значительным и даже от природы более одаренным, чем блистающие умными разговорами в гостиной его жены действительно или мнимо талантливые, порхающие по жизни «стрекозы»…
Опыт классики дарует высоту ориентиров и ясность понятий. Все это говорю к тому, что с конца 70-х годов в критике наметилась тенденция к одностороннему перечеркиванию повести «Студенты», чему, конечно, в немалой степени способствовали и резкие авторские самооценки раннего произведения.
Новый тур литературно-критического интереса к «Студентам» был связан с появлением в 1976 году повести «Дом на набережной». Эта пятая по счету повесть «городского» цикла как бы завершала собой жанрово-композиционную серию (дальнейшее развитие круга своих идей автор уже замысливал выразить в жанре романа — «Старик» и «Время и место»). И это была, несомненно, идеологически наиболее насыщенная и острая из повестей цикла.
В «Доме на набережной» писатель с дистанции в четверть века обращался среди прочего к некоторым событиям, типажам и жизненным ситуациям, изображенным некогда в «Студентах». Нет, он, естественно, не переписывал заново прежнюю книгу, не занимался той самой переделкой «от первой до последней страницы», о возможности чего при наличии сил, времени и желания высказывался еще прежде.
И однако же перекличка деталей порой разительная — в кабинете профессора-«космополита» Ганчука из повести «Дом на набережной» тоже представлены бюстики своего рода «шиллеров» — западных мыслителей идеалистического толка, а Вадим Глебов за свое предательство (на сей раз умышленно не состоявшееся выступление при публичном разбирательстве дела Ганчука) получает персональную стипендию — «тридцать сребреников имени Грибоедова…». (Даже стипендия персональная тоже имени Грибоедова!)