Козельский — не только эстетствующий сноб, но, как оказывается (эти эпизоды возникают через наплывы воспоминаний Сизова), в ранней молодости — штрейкбрехер студенческой демонстрации протеста, единственный в группе участников, кого начальство не исключило из университета. Его отец — чиновник, впоследствии эмигрант, бежавший от революции. В гражданскую, а затем в Отечественную войну он — полудезертир: когда его сверстник Мирон Сизов был комиссаром на колчаковском фронте, в народном ополчении, вообще в гуще социальных схваток, он отлынивал, отсиживался в тылах, в теплых местечках… Так что идеи идеями, но и анкету полистать не худо…
Почти непререкаемая тогда и антидиалектическая по своему существу философская установка догматизма, что все отрицательные явления социалистического общества — непременно и исключительно результат пережитков капитализма в сознании советских людей, что корни их в родимых пятнах прошлого, давала уродливые всходы в литературе 40-х — начала 50-х годов. Явным детищем догматических воззрений был и такой прямолинейно-анкетный метод в толковании и «привязке» идеологических явлений, объяснения их сугубо житейской биографией персонажей. Его развивали и более искушенные мастера, чем 25-летний Ю. Трифонов (ср. сюжет с ученым-космополитом — агентом ЦРУ в пьесе К. Симонова «Чужая тень» (1951) или жандармско-провокаторское прошлое лжеученого Грацианского в романе Л. Леонова «Русский лес» (1953)…).
Может возникнуть вопрос: а надо ли столь подробно вести речь о произведении, которое строго осудил сам автор? Мне кажется — надо. По многим причинам.
Прежде всего, критикуя повесть «Студенты», сам же Трифонов отмечал, что от себя нельзя отказаться, можно лишь уйти неизмеримо далеко. Но для того, чтобы видеть, куда ушел писатель, надо хорошо представлять точку отсчета.
Себя, нового, Трифонов утверждал в неустанной полемике с собой, вчерашним. Причем полемика эта была не только публицистической, но художественной — с образами, сюжетными линиями, коллизиями ранних произведений.
Наконец, повесть «Студенты» имеет не только слабости и изъяны… Это, может, даже и объясняет в какой-то мере, что «Студенты», самое большое по объему из произведений Ю. Трифонова (23 печатных листа), открывает завершенное недавно четырехтомное Собрание сочинений писателя. Не берусь судить, насколько соблюдена при этом воля автора. Если принять во внимание многие публичные высказывания, предполагаю: будь жив Ю. Трифонов, он бы этого не сделал или сделал бы как-то по-другому. Ведь не случайно повесть «Студенты» он не переиздавал с 1960 года.
Конечно, от беспорочного зачатия рождаются только боги. Даже такие гении и гиганты, как Гоголь и Некрасов, начинали свой путь в литературе с произведений, которых позже стеснялись, разыскивали их по книжным лавкам, скупали и уничтожали. Понятно, что никому не приходит ныне в голову предлагать «Ганца Кюхельгартена» или «Мечты и звуки» массовому читателю в популярных изданиях, включая и ограниченные объемом собрания сочинений, а уж если они где-то там и печатались, то петитом и в приложениях.
Трифонов — наш современник, общее отношение к его первой книге «Студенты», как видно, еще не устоялось, достаточно не определилось. Так или иначе это произведение, увенчанное в свое время Государственной премией, сохраняет значимость не только в литературной табели о рангах. Уже самим фактом нынешнего включения в Собрание сочинений оно ставится в заслугу писателю, имеет своих приверженцев и продолжает читательскую жизнь. Тем более, мне кажется, оно нуждается в современных критических разборах.
Для успеха повести «Студенты» в начале 50-х годов имелись причины, связанные с литературной ситуацией. «Что за время было в литературе? — пояснял позже Ю. Трифонов. — Лучшие книги, появившиеся в эти годы, были книги о войне… Читателям хотелось книг о сегодняшней жизни. Был настоящий читательский голод… Дискуссии вокруг романов Ажаева „Далеко от Москвы“ или „Кружилиха“ Пановой собирали тысячные аудитории…
И в повести „Студенты“ была некоторая бытовая правда, были подробности, напоминавшие жизнь. И — не где-то и когда-то, а жизнь сегодняшнюю, московскую. Обсуждения „Студентов“ тоже собирали тысячные аудитории» («Записки соседа», 1973).
И действительно, Ю. Трифонов в «Студентах» не только следует ходовым литературным канонам. Молодой прозаик, хотя и робко, ощупывает уже и собственный путь.