Перед нами другое произведение, с другой темой, с другими героями. Вместе с тем повесть «Дом на набережной» замешена во многом на внутренней полемике с первой книгой. Это строгая и взыскательная попытка внутреннего расчета и очищения, прямого спора писателя с самим собой, прежним, с теми представлениями и понятиями — идеологическими, нравственными, эстетическими, — какие автор «Студентов» исповедовал и проповедовал в начале 50-х годов. Известная перекличка или даже общность художественных положений и деталей в произведениях носит при этом, на мой взгляд, не только невольный, но и намеренный характер, поскольку художник как бы платит этой книгой по неоплаченным счетам своей молодости.
Значительная часть событий повести «Дом на набережной» тоже развертывается на литературном факультете, есть студенты, аспиранты, профессора, зачеты, НСО… Но «студенческой» или «аспирантской» эту повесть не назовешь. Все здесь сориентировано на другие мерила, нравственные и философские ценности, одухотворено иными художественными представлениями. Былая «студенческая повесть» как вид беллетристики навсегда осталась за горами, за долами прошедших десятилетий…
Главная тема «Дома на набережной» — это всесокрушающая, перемалывающая человеческие жизни сила ударов судьбы, хода времени, чей образ как бы олицетворен в неподвижной и неколебимой громаде серого многоэтажного каменного здания, величественно возвышающегося в одном из самых респектабельных мест набережной Москвы-реки. Дом стоит на острове, с обеих сторон его обтекает река. С затверделым и неизменным равнодушием серая громада, будто корабль, плывет через годы и десятилетия. Своего рода «ноев ковчег», омываемый волнами времени…
Если в созданиях художника можно выделить наиболее представительный образ-символ, где, подобно огненному пятнышку в фокусе зажигательного стекла, пересекаются и скрещиваются все лучи, то для Ю. Трифонова такой образ, вернее всего, — «дом на набережной». Новейшая критика называет подобные образы — «хронотопами». В их зримой символике как бы нерасторжимо слиты время и место, характер среды, черты социального уклада и быта, нередко поднятые в произведениях автора до выразительности художественной летописи, хотя, разумеется, и не обязательно единственной в его творчестве.
Таковы «дворянское гнездо» у Тургенева, дом Прозоровых или усадьба Раневской — у Чехова, дом Турбиных — у Булгакова, Тихий Дон — у Шолохова и т. д. Метафору «дома на набережной» к этому «хронотопному» ряду, пожалуй, впервые отнес критик В. Фролов. И к тому есть веские основания.
В своих книгах Трифонов, разумеется, не так уж часто прямо вспоминает о «доме на набережной». Но о первых обитателях этого «дома правительства» — о революционном поколении первого призыва, о его судьбах, героической поре и трагедиях, о его дальней родословной и оставленном им наследии, об истории и нынешнем дне того уклада и образа жизни, олицетворяющим знаком и цитаделью которого этот дом являлся, он пишет всегда.
Во внутренней органичности этой метафоры для художника дала новый случай убедиться недавняя публикация последнего романа Ю. Трифонова. Первая короткая глава романа «Исчезновение» — именно образ «дома на набережной», живописная картинка старого, внешне как будто бы десятилетиями неизменного серого здания. Так бывает в театре: занавес еще не открыт, но свет погас и на сцене высвечена только эмблема на тяжелом занавесе — летящая чайка — и сердце зрителя уже готово к восприятию искусства определенной стилистики и тона.
Конечно, картина «дома на набережной», своего рода эмблемная для творчества Трифонова, в романе «Исчезновение» — самостоятельный и многозначный образ. Это тематический и музыкальный ключ ко всему дальнейшему повествованию. Заявлена тема — судьбы молодого героя Игоря Баюкова и его семьи, сломанных в 1937 году жизней, разорения домашнего очага, «исчезновения» того уклада, который был связан с этим домом, при сохраненности и неизменности, казалось бы, внешних атрибутов. Звучат уж и первые ностальгические мелодии.
«Когда-то я жил в этом доме, — так начинается роман. — Нет — тот дом давно умер, исчез, я жил в другом доме, но в этих стенах, громадных, темно-серых, бетонированных, похожих на крепость. Дом возвышался над двухэтажной мелкотой, особнячками, церквушками, колоколенками, старыми фабриками, набережными с гранитным парапетом, и с обеих сторон его обтекала река. Он стоял на острове и был похож на корабль, тяжелый и несуразный, без мачт, без руля и без труб, громоздкий ящик, ковчег, набитый людьми, готовый к отплытию. Куда? Никто не знал, никто не догадывался об этом. Людям, которые проходили по улице мимо его стен, мерцавших сотнями маленьких крепостных окон, дом казался несокрушимым и вечным, как скала: его стены за тридцать лет не изменили своего темно-серого цвета.
Но я-то знал, что старый дом умер. Он умер давно, когда я покинул его. Так происходит с домами: мы покидаем их, и они умирают».