Толкаю дверь, оказываясь в комнате, отличающейся по интерьеру от общей атмосферы дома. Да, как говорит Лиллиан, скоро они везде сделают ремонт.
Не хочу задерживаться здесь. Пахнет красками, повсюду стоят картины. У стен, на подоконнике, под столом и кроватью. Я люблю подобные места, но в моем доме никогда еще так сильно не пахло другой женщиной. Духи. Сладкие. Тут закрыты окна, и мне не терпится выйти в прохладный коридор. Беру со стола ноутбук, укладывая в мягкий мешочек с эмблемой компании, в которой когда-то работал отец, и сую аккуратно в рюкзак, пытаясь разместить вещи, избегая повреждений.
Мне не нравится обращать внимание на всё свои ощущения, но одно чувство не отпускает, поэтому придаю ему значение.
Я не параноик, но…
Перестаю укладывать, чувствуя, как на грудную клетку оказывают давление. Дышу. Глубоко. Незнакомое ощущение, будто кто-то наблюдает со спины, но понимаю, что это лишь мнительность, правда всё равно оглядываюсь, с хмурым беспокойством изучая темное помещение. Тихо. Ничего и, конечно, никого за спиной. Просто непривычно быть одной в целом доме. Когда отец боролся с депрессией, он не выходил отсюда, но я знала, что он рядом, а сейчас я лишена чувства близости. Стоит прекратить отрицать: если отец не посчитал важным сообщить мне о таком событии, как помолвка, то играю ли я роль в его жизни? Сомневаюсь.
Натыкаюсь зрительно на фотографию в рамке. С неё на меня смотрят улыбающиеся отец и Лиллиан, обнимающие друг друга. Хмурюсь, осторожно вынимая из рамки недавно сделанный снимок, за которым обнаруживаю то, что заставляет меня слегка оробеть.
Старая фотография. Она была сделана моим отцом ещё до их свадьбы, когда мама была беременна мной. К слову, они не устраивали пир, ограничившись простым штампом. Денег и времени на что-то грандиозное у них не было, да и не желали они ничего сверхдорогого. На фотографии моя мать стоит вполоборота. В одной руке держит валик, в другой ведро зеленой краски. Улыбается. Кончик носа вымазан.
Изучаю снимок. Чем дольше смотрю на лицо матери, тем тяжелее становится на душе, поэтому сжимаю губы, быстро убирая рамку на место, оставив прежний порядок фотографий.
Почему отец хранит фотографию женщины, упоминание которой выводит его из себя?
Качаю головой, закрывая молнию рюкзака, и хочу сделать шаг к двери, но останавливаюсь, привлеченная уголками картин, сложенных за шкафом. Холстов так много, что негде размещать. Пейзажи и натюрморты Лиллиан неплохо бы продавались. Почему она отказывается от идеи использовать свой талант?
Надеваю ремни рюкзака, подходя к шкафу, и заинтересованно дергаю один холст за край, выдвинув наружу. Горы. Очень красиво. У этой женщины руки из того самого места растут. Приседаю на колени, осторожно вынимая все холсты сразу, чтобы разложить на полу. Сплошная природа. И почему у таких людей, как Дилан и Лиллиан, есть такие таланты? Музыка и рисование. Мне… Завидно.
Изучаю все картины, обратив внимание на те, что завернуты в плотную бумагу и лежат под кроватью. Аккуратно убираю картины обратно. И опять. Я чувствую себя необычно тяжело, находясь в атмосфере творчества Лиллиан. Эта комната пропитана ее энергетикой, глупо звучит, но словно ощущаю ее постоянное присутствие здесь. Вот сейчас обернусь и вовсе не буду поражена, застав её в дверях. Это жуткие и точно несбыточные мысли, но я всё равно оборачиваюсь, несколько секунд разглядывая пустой дверной проем. И что со мной сегодня не так?
Параноик.
Хочется рассмеяться от нелепости. Качаю головой и с натянутой улыбкой на лице вынимаю завернутые холсты. В голове усиливается боль. Понятия не имею, чем она вызвана, но давление в висках не мешает поставить скрытые с моих глаз картины и начать разворачивать уголки серой бумаги. Долго не вожусь, делая всё предельно осторожно, чтобы была возможность спрятать обратно. Опускаю мятый, хрустящий материал, подняв взгляд на картину, и от неожиданности произношу резкое «что», дернувшись назад, будто на меня только что выпустили чертову стаю летучих мышей.
Я смотрю на неё.
Она смотрит на меня.
Портрет девушки или женщины на темно-синем фоне. У неё длинная шея, вытянутое лицо, светлые прямые пряди волос. Кожа белая. Но первое, что врезается в память, занимает отдельное место в моем сознании — глаза. Нечеловечески огромные глаза. С широкими голубыми радужками. И крупными черными зрачками. И они смотрят на меня. Прямо на меня, вызывая неподдельную панику, времени разобрать которую нет, от того так резко с мычанием пинаю ногой картину, отчего та валится лицевой стороной на паркет, открывая моему взору следующую.
Я не справляюсь. Я не понимаю. Я…
Откуда этот ужас, сковавший мои легкие? Откуда неспособность сделать вдох? Почему мое сердце активно скачет?
