— Пойми, может, ты и хороший человек, но болезнь свалит тебя, — вот она — та самая правда, которую я хотела услышать. — И его, — Дилана? — Посмотри на своего отца, — Лиллиан стоит лицом ко мне, говорит серьезно, без усмешки и прочего проявления издевки. — Как он мучился. Возможно, ты не видела того, что видела я. Он мучается до сих пор, — женщина делает короткий шаг в мою сторону, заставив меня сильнее сжать себя руками, — Неужели ты правда хочешь обречь кого-то на такую участь? Это тяжело, да, я понимаю, но… — Лиллиан нервно хрустит пальцами рук, подносит ладони к груди, довольно настойчиво попросив. — Отбрось сейчас свои чувства и подумай, — смотрит на меня, а я давно опускаю взгляд. — Нет твоей вины в том, что ты — такая, но… Не отягощай жизнь других собой.
Моргаю, ощущая, как глаза, которые и без того больны, вновь оказываются под натиском эмоций. Поднимаю взгляд на Лиллиан, оставив её без ответа.
Я получила от неё всё, что хотела. Дольше задерживаться здесь не намереваюсь.
widles — bare
Бесцельно шаркаю ногами по паркету, оказываясь в гостиной. Сложенные на груди руки не спасают от холода. Взгляд опущен. Медленно, кутаясь в мыслях, старательно анализируя полученную информацию, бреду к порогу, тут же хватаясь вниманием за мужчину, который неуверенно заглядывает на кухню, получая скованное предложение Агнесс выпить чай. Отец долго мнется, но кивает, переступая порог, и, кажется, его пробирает дрожь, когда я касаюсь дверной ручки, которую он собирается сжать сам, дабы открыть шире. Оборачивается, отпрянув от порога к холодильнику — и мое присутствие открывается всем, кто находится в помещении. Агнесс стоит с чайником в руках. Нейтан курит у открытой форточки. Дилан сидит за столом, замерев в момент, когда намеревается открыть упаковку с таблетками для сердца. Смотрят на меня, а я морщусь, подняв глаза на ярко светящуюся лампу:
— Почему вы ещё здесь? — хрипло шепчу, возвращая голову в нормальное положение, и обращаю суровый, холодный взгляд на подругу. — Уже поздно.
Розалин растерянно моргает, начав скакать вниманием по полу, рассчитывая найти в своей голове достойный ответ, но мой отец рушит мою попытку выпроводить всех из дома.
— Райли, садись, — он очень скован. Подходит к столу, касаясь ладонью спинки стула, с обречением в тоне принимая свою чертову участь. — Мы должны поговорить, — будто ему так тяжело начинать. Это и злит. Он вынуждает себя.
— Мне не о чем с вами говорить, — стараюсь проявлять как можно меньше эмоций, чтобы никто из присутствующих не смог «прочесть» меня. — Я уже всё узнала, — сую ладони в карманы кофты. — И… — вздыхаю, сжав губы, пока усталым взглядом изучаю паркет.
— Мерзко то, что правду я узнаю от человека, отвращение к которому вызывает у меня приступ тошноты, — краем глаз замечаю, как отец намеревается что-то сказать, поэтому повышаю тон. — Почему ты не сказал? — смотрю на него сердито. — Почему не попытался переубедить меня в том, что маме на меня всё равно? Ты только и делал, что подтверждал мои догадки о ненужности, — дергаю нижнюю губу зубами, с тяжестью в глазах переводя внимание на Дилана, на которого мне смотреть невыносимее всего. И вовсе не потому, что я обижена или… Или что я там ощущаю в данный момент, я не могу прочесть собственных эмоций. Мне трудно видеть его таким. Парень, видно, с такой же тяжестью в глазах смотрит на меня, но его взгляд постоянно ускользает в сторону. Он не может устанавливать со мной долгий зрительный контакт. Виновато и разбито. Глаза от усталости красные, темные круги под ними такие четкие, что я без труда догадываюсь, как сильно болит его сердце сейчас. Но эти факторы не останавливают меня.
— Почему ты не сказал? — Дилан мнется, начав стучать пальцами по столу, постоянно отворачивая голову. — Почему не стал опровергать мою ненависть к ней? — пытаюсь донести до него то, что меня настолько злит. — Я сказала, что ненавижу её. Я порвала её фотографии, я поломала её вещи, — на мгновение в моем голосе меняется тональность. Ровность ломается под давлением эмоций, и мой голос скачет, из-за чего Дилан резко поворачивает голову, с ещё большим беспокойством изучая мое лицо, будто боясь, что я могу разрыдаться, но мне уже выпал шанс. Несколько часов роняла слезы. Теперь же остается только чертов ком в глотке и ужасный жар. И эмоциональная опустошенность, которая помогает мне оставаться неизменной внешне:
— Если бы кто-то из вас сказал, я бы приняла это, — признаюсь. — Потому что это вы, — совершенно не способна сейчас выражать свои мысли, но суть остается ясной. — Мы ведь… Мы близкие, — смотрю на отца, тут же отрицательно качнув головой. Лба касаюсь пальцами, набрав воздуха в легкие. Больше.
— Но это сказала Лиллиан, — опускаю ладонь, с огорчением проронив. — Человек, который мне так мерзок, оказался самым честным со мной.
Я так устала, что не могу смотреть на каждого присутствующего здесь. Устала до такой степени, что не могу оставаться под давлением их взглядов, поэтому решаю коротко выдавить из себя завершающие мысли:
