— Не знаю, что могу тебе ещё сказать, — женщина громко ставит бутылку с вином обратно на стол, принявшись собирать тюбики с краской. — Если честно, ты разочаровала меня, — искоса смотрит на меня, и я поднимаю на неё взгляд, сильнее хмуря брови.
— Я поражена, что ты так спокойна, — Лиллиан складывает тюбики в упаковку, гордо расправляя плечи. — Стабильно принимаешь таблетки?
Моргаю, медленно ускользая взглядом в сторону, и ощущаю неприятную скованность, когда вдруг понимаю, что… не имею понятия.
— Нет, — отвечаю с сомнением. — Не уверена, — по крайне мере, сама я точно не принимала их. Теперь уже ни в чем не уверена.
Сжимаю себя руками. Меня трясет, но, опять-таки, дело не в том, о чем мне сообщают. Именно этого я и не понимаю, поэтому набираюсь смелости заговорить с неприятным для меня человеком:
— Я просто… Я не могу разобраться, — поразительно, но Лиллиан отвлекается от своего дела, встав лицом ко мне, и складывает руки на груди, уставившись на меня с надменным видом.
— У меня такое ощущение, — не знаю, как выразить то, что гложет меня. — Я подозреваю, что…
— Из-за отсутствия твоей связи с матерью ты лишена ответных эмоций на полученную информацию, — она уверенно тараторит, вновь вернувшись к тюбикам. — Всё просто. Ты абсолютно ничего не чувствуешь?
Переминаюсь с ноги на ногу, с сомнением отвечая:
— Думаю, меня поражает сам факт. Я чувствую что-то иное.
— Тогда, что именно вызывает у тебя такие негативные эмоции? — женщина медленнее перекладывает вещи, задумчиво мыча под нос. — Ложь? Ты в чем-то разочарована? — стреляет на меня своим колким анализирующим взглядом. — Или в ком-то?
— Не начинайте рыться в моей голове, — мне этого не нужно. Я хотела лишь получить ответ на свой вопрос, и, думаю, я его получила. Всё просто. Я ничего не чувствую к матери, потому что я уже не помню своих чувств к ней. Собираюсь развернуться и вернуться в свою комнату, но Лиллиан внезапно заговаривает уже с меньшим давлением в голосе. Только отсутствие привычной мне злости в тоне заставляет меня остановиться и обернуться.
— Я просто хочу сказать, — она наклоняется, подняв с пола свою вязанную кофту, которую начинает отряхивать от пыли. — Повториться. Твое заболевание — сложное. В последние годы, по словам Митчелла, у твоей матери возникли серьезные проблемы с рассудком. Она начинала забывать тех, с кем давно не имела возможности общаться. Даже самых близких. Свою мать она забыла в первую очередь.
— К чему вы? — мне правда интересно? Речь идет о моей матери, поэтому я вынужденно остаюсь неподвижной, заставляя себя внимать каждому слову Лиллиан, которая не бросает на меня взгляд, интересуясь:
— Ты помнишь, как выглядит твоя мать?
Острота тут же пропадает из моего взгляда. Я моргаю, медленно опуская глаза, и чувствую, что моя голова готова взорваться прямо сейчас, пока проявляю тщетные попытки вытянуть из сознания образ матери. Я помню только цвет её волос, а всё остальное… Лицо так расплывчато, его нет. А цвет глаз? Очевидно, карие, но это не помогает мне. Прикрываю веки, невольно. Окунаюсь в воспоминания, связанные с матерью, но… Открываю, нахмурившись. Я… Черт, я практически ничего не помню. Ведь это совсем недавно было в моей голове, я часто думала об этом, и… Может, именно по той причине, что я раньше больше была отдана мыслям о матери, поэтому так ярко всё помнила, а теперь…
— Вот, к чему я, — Лиллиан берет тряпку, вытирая испачканные руки от краски. — Возможно, одна из причин твоей равнодушной реакции заключена в том, что ты её толком не помнишь. По какой-то причине твоя болезнь развивается быстрее. Я говорила об этом Митчеллу. Тебе нужна профессиональная помощь. И… — внезапно женщина усмехается, выдав гениальное. — Я знаю, мать из меня…
— Дерьмо полное, — перебиваю, процедив.
— Именно, — она не спорит, принимая этот факт. — Но я искренне хотела и собиралась забрать Дилана, — я встречаюсь с ней взглядом, и не могу гарантировать её честность, но выглядит Лиллиан серьезной. Она с неприязнью относится ко мне по той причине, что её сын предпочел меня ей. — От Роберта. Но он никуда не поедет со мной, — принимает это, бросив тряпку на стол, взяв упаковку красок. — Ему нельзя оставаться здесь, — бросает её в пакет с другими принадлежностями для рисования. — Ему не стоит… — замолкает, наверное, раздумывая над тем, как правильно преподнести свои мысли и убеждения, но я помогаю ей, заканчивая мысль:
— Быть со мной? — не шепчу, но голос мой звучит тихо, а сама я ощущаю боль в горле, поэтому начинаю потирать ладонью шею. Что-то внутри режет стенки глотки. Быть может, это мои же слова так сильно царапнули внутреннюю поверхность.
