Болезненно-яркой вспышкой озарило память воспоминание об истории с Мэтью. Она произошла пару недель назад прямо на глазах у Райнхолда и потому врезалась в сознание, подобно тому как заноза врезается в беззащитную плоть, если упасть и проехаться ладонями по полу из плохо оструганных досок. Мэтью было чуть больше двадцати, и он попал сюда за распространение наркотиков, как, наверное, еще добрая половина заключенных. Парня засекли, когда он пытался продать марихуану переодетому легавому. Но он еще не успел перейти с «мари» на более тяжелый стафф и стать полноценным наркоманом, и потому над ним не властно было то спасительное отупение, которое позволяет не рехнуться от творящейся вокруг жестокости и иногда отправляет вместо суда в центры реабилитации. Райнхолда тогда еще не перевели из большой шестиместной камеры в одиночку, поэтому по воскресениям он мылся в общей душевой, вместе с остальными заключенными.
Мэтью насиловали прямо там, в душевой, втроем, насиловали по очереди, совершенно не смущаясь присутствием Райнхолда и еще десятка заключенных, которые старательно не замечали происходящего. Двое заломили парню руки и заставили нагнуться, и один из них, огромный мускулистый ниггер, без труда зажал его голову между колен. И пока лицо одного искажалось в мучительно- сладкой гримасе, остальные наблюдали за ним болезненно-похотливыми глазами и возбуждали себя четкими и размеренными движениями потных ладоней. Мэтью сначала кричал и дергался как сумасшедший, пытаясь вырваться, потом просто тихо скулил – полузадушено, уже почти не по-человечески, а потом замолчал, а может быть, просто отключился – но им было все равно, и они продолжали трахать его, медленными, все ускоряющимися толчками, пока на лице каждого из них не возникала та же самая мерзкая гримаса животного удовольствия, и один из них – крупный и здоровый кудрявый брюнет – смеялся, а другой, с коротко стриженными соломенными волосами, приговаривал: «Работай хорошо, сука... работай... будешь хорошей давалкой...» Кровь и дерьмо струились у парня по ногам, смешиваясь с бурлящей горячей водой на полу душевой, густой белесый пар с гнусным, ни на что не похожим тошнотворным запахом – запахом
клубами поднимался под потолок и застилал все вокруг, мешая дышать. Райнхолда мутило от страха и отвращения, но он не предпринимал ничего – просто стоял и наблюдал, словно зачарованный, за происходящей перед ним жуткой сценой. И в этот момент кудрявый брюнет обернулся к нему – безумные светло-серые, почти прозрачные глаза, в которых колыхалась еще неулегшаяся похоть, быстро оценили его фигуру, и комочки скользкой белой слюны дрогнули в уголках толстых мясистых губ: «Че пялишься, дерьмо? Никогда не видел, как дяди имеют своих девочек?» Рен отвернулся и ничего не ответил, желая показаться совершенно равнодушным. Но это было его ошибкой. Молчание здесь воспринималось как сигнал к атаке. «Гляньте, мужики, у этого хренососа даже не встал... – продолжил кудрявый уже смелее, с нездоровым задором оборачиваясь к приятелям. Те уже оставили Мэтью, который осел на пол, словно соломенная кукла с бессмысленными, закатившимися глазами, и приблизились. – Может, твоя жопа тоже уже по херу соскучилась? А?» Рен продолжал стоять неподвижно, словно не слыша слов кудрявого, но внутренне весь напрягшись, как натянутый лук. Он понимал, что от того, как он себя сейчас поведет, зависит многое, очень многое в его тюремном будущем. И только лишь чужая рука протянулась к его плечу, Райнхолд резко развернулся – и кулак его метнулся вперед, словно пущенный из пращи камень. Удар пришелся прямо в скользкие мясистые губы кудрявого, из которых тут же засочилась кровь. Дальше несложно, уличная наука запоминается надолго: короткий удар коленом в пах, в ту самую секунду, пока тот
еще застыл от неожиданности, потом головой в лицо и тут же, резко отпрянув назад – ногой изо всех сил в самый низ живота. Тот не успел ударить в ответ. На отчаянный вопль, вырвавшийся из горла кудрявого, мгновенно сбежалась охрана. Райнхолду казалось, что он никогда не забудет, как брюнет утирает окровавленные губы тыльной стороной ладони, сплевывает кровь и шипит, задыхаясь от клокочущей в горле злобы: «Думаешь, ты такой крутой? Ну погоди, говенный сукин сын, я до тебя еще доберусь...» И взгляд у него в тот момент был полон такой яростной и непримиримой жажды убивать, что невольно думалось: он во что бы то ни стало постарается сдержать свое слово.
А на следующий день во время переклички во дворе один из заключенных – рослый, мускулистый латиноамериканец, чем-то похожий на породистого мустанга, вроде тех, что выступают на скачках – окликнул Мэтью: «Ну что, малыш, как прошла первая брачная ночь?». К несчастному мальчишке повернулось сразу несколько голов. Был среди обернувшихся и Райнхолд, и он увидел, что сзади на бледно-голубых брюках у того расплылось огромное, почти черное кровяное пятно. Среди заключенных послышался смех – грязный, злорадный, – а у Мэтью беспомощно, совсем по-детски задрожали губы.
