Schwarz, rot, golden (СИ) полностью

Никто из нас потом не чувствовал никакой неловкости или неудобства. Это так и осталось нашей общей тайной. И, когда мы оба протрезвели, никаких взаимных обид или комплексов за собой не оставило. Равно как и желания продолжить. Я ведь пользовался успехом у девчонок, да и Джеки тоже. Все произошедшее мы посчитали просто за забавное происшествие. Ну, одним опытом больше.

Нью-Йорк учил нас никогда не стесняться самих себя. Что бы ни случилось.

К сожалению, такая беззаботная жизнь вскоре оборвалась для нас. Раз и навсегда...»

#

Очень долгое время после той ночи Райнхолд не мог ни о чем думать. Он не мог даже заставить себя начать вспоминать: все воспоминания куда-то улетучивались, как только он пытался на них сосредоточиться. Оставались лишь смутные образы: яркие полосы режущего электрического света, душный воздух, рашпилем царапающий горло, ощущение сильной боли, терзающей внутренности

– не мог, не мог, не мог он даже мысленно назвать вещи своими именами. На некоторое время Райнхолд утратил всякую способность мыслить и анализировать, почти перестав воспринимать окружающий мир. Ему казалось, что все его прошлое теперь разбито на мелкие осколки, растоптано, словно радужная ракушка, которую кто-то случайно столкнул с подоконника детской комнаты. И осколки уже бесполезно подбирать с заплеванного пола – все равно они никогда не станут единым целым. Ничто из того, что с ним было раньше, больше не имело никакого значения. Оставалось только то, что есть сейчас.

По утрам он смотрел в зеркало и пытался убедить себя, что он не изменился, что он остался таким же, как был, – ведь ни избиение, ни насилие не могут изменить нас, они могут нас только изувечить. Но раз за разом ему казалось, что печать пережитого навсегда отпечаталась в складках его губ и в выражении глаз.

Понимание того, что он ничего, ничего не может изменить, было сродни порыву леденящего осеннего ветра, от которого судорожно сжимались все мышцы и поднимались дыбом волоски на руках.

Так продолжалось несколько дней.

Кто-то на месте Райнхолда, вероятно, тронулся бы умом. Кто-то попытался бы сбежать. Из колледжа – или из жизни. Но Рен не смог сбежать и сохранил здравый рассудок. В нем не доставало еще смелости и отрешенности, а может быть – глубины понимания произошедшего, необходимых для того, чтобы даже задуматься о попытке суицида. Цельной, здоровой натуре и разуму, привыкшему рассчитывать на непременное счастье, ожидающее в далеком будущем, претили такие идеи. Побег же и вовсе представлялся Райнхолду чем-то фантастическим: для побега нужен был план, для создания плана – сообщники, без этого же черный ужас перед неудачей сковывал его, едва он только пытался представить себе, как он в одиночку осмеливается выступить против гигантской машины пенитенциарной системы. По ночам территорию тюрьмы освещали беспокойные лучи слепящих белых прожекторов. Они ползали по клочковатой земле и по асфальту слепыми чуткими пальцами, и заключенный, даже если ему удалось каким-то чудом выбраться из камеры, нащупывался ими безошибочно и сразу, беззащитный и беспомощный, как муха на оконном стекле. И тогда, думал Райнхолд – тогда лучше бы охрана на вышках сразу стреляла на поражение. Но ему было хорошо известно, что такое случается крайне редко: смерть

в колледжерасценивалась как слишком быстрое и безболезненное наказание за попытку побега.

И если даже чудо выручало беглеца и на этот раз, и ему удавалось добраться до одной из стен и перелезть через нее, изрезавшись о колючую проволоку, но не попав в луч предательского прожектора – что ему было делать дальше, не имеющему ни цента, одетому в тюремную форму? Голосовать на ближайшей автостраде и пытать счастья автостопом? Вряд ли жители окрестных районов охотно стали бы ему помогать, а вот первый же легавый, встреченный на пути, отправил бы беглеца прямиком обратно, не задерживаясь даже в участке – и по

спине у Райнхолда бежали мурашки, когда он пытался представить, что ожидало сбежавшего заключенного дальше, когда он вновь оказывался за решеткой.