И Райнхолд отвернулся. Он не хотел видеть, что будет дальше.
Позже, немного освоившись, Рен узнал, что Мэтт прежде проглотил древнюю как мир тюремную наживку. Накануне вечером с парнем заговорил сосед по камере – тот самый кудрявый верзила, которого, как оказалось, звали Рэдриком. Рен до того лишь несколько раз видел его на работах, но не запомнил ни его имени, ни статьи, по которой он сидел. Он знал только, что тот из «неисправимых»: так называли за решеткой заключенных, отбывающих долгие сроки за особо тяжкие грехи – насилие или убийства. Райнхолд сам слышал потом обрывки разговоров в тюремной столовой: оказалось, что те двое были сокамерниками Рэдрика и проспорили ему десяток сигарет – тот пообещал, что разведет мальчишку на секс за один разговор, а они не верили ему. Наверное, Рэдрик был убедителен, расписывая, сколько именно заключенных решили опустить Мэтта в ближайшую ночь. И конечно, эта тварь пообещала пацану защиту и полную безопасность в обмен на небольшую интимную услугу. Раен так и видел, как кривятся толстые красные губы Рэдрика, когда тот клянется оставить все «в тайне от остальных».
Само собой, струхнувший Мэтт попался на крючок...
Райнхолду уже приходилось видеть за решеткой таких ребят. Тюремных
«сестренок». Обычно это были молоденькие смазливые парни, которые очень быстро превращались в жалких и забитых существ не пойми какого пола. Изредка
«сестренке» удавалось найти себе постоянного покровителя, но чаще такого
«птенчика» трахали все... все «настоящие парни», сумевшие остаться в ранге тюремных джокеров. А чего тут зазорного? Джокеры вовсе не считали себя какими-то там педиками, наоборот – они хвалились друг перед другом своей мужской природой. А у настоящего мужика хер всегда на взводе... Мало-помалу
«сестренки» неизбежно переставали быть людьми в глазах других заключенных, даже тех, кому удалось остаться в стороне и от джокеров, и от их жертв. Да и в своих собственных глазах они, наверное, тоже людьми не оставались. Каждого из них называли «она», им давали женские имена. Раену было жаль их, чисто по- человечески жаль, но – бывшую одним из главных тюремных законов брезгливость по отношению к «сестренкам» он неизбежно ощущал и в себе тоже.
В тот день Райнхолд поклялся себе, что никогда не клюнет на подобное. Случай с Рэдриком придал ему уверенности в себе, и он считал, что без труда справится здесь с несколькими отморозками и защитит свою честь – в конце концов, умел же он драться! После того инцидента оба они оказались в одиночных камерах за нарушение дисциплины. И Райнхолд не знал, клясть ему это обстоятельство, или, наоборот, радоваться ему. По крайней мере, в одиночке можно было не опасаться того, что ночью кто-нибудь возжелает поразвлечься с ним, прижав к его горлу бритву.
Так ему казалось.
...до недавнего времени...
Все кончилось как-то так... так неожиданно. Почему-то Раен ожидал удара откуда угодно, только не со стороны тюремной власти. А теперь... получается, теперь он тоже один из
Колючая боль, казалось, поселилась везде, и стоило Райнхолду шевельнуться, как боль тоже зашевелилась внутри него, устраиваясь поудобнее. Растеклась по телу тошнотворным киселем, прострелила прямую кишку, скрутилась тугим жгутом вокруг желудка, пережала глотку, не давая вздохнуть. Он с усилием сел и осмотрел свою одежду. Удивительно – на ней почти не осталось следов крови: кровью были только сильно запачканы трусы, да еще несколько липких бурых пятен осталось на простыне.
Мысли ворочались в голове неуклюже и медленно. Наверное, в этом было спасение для рассудка. Потом они все сменилась одной-единственной мыслью. Очень короткой. Свен.
Нет.
Нет, не хочу. Не хочу...
Слезы накипали на глазах, застилая все окружающее мутноватым туманом. Райнхолда бил озноб, все тело мелко дрожало.
Но надо было вставать.
И идти строиться на перекличку.
#
[под черной обложкой]
«Это произошло у меня с парнем один-единственный раз. Когда нам обоим было по двадцать. Вообще-то я это еще с детства знал, что в этой стране далеко не все враждебно относятся к голубым. О нет. Америка же свободна и демократична до чертиков. Ну, возможно, консервативные семьи. В частных пригородных домах. В маленьких городках. Может, они там и не такие либералы. Но только не в большом городе. Нью-Йорк всегда заявлял права на самые смелые сексуальные развлечения. Как всякий мегаполис, наверное. Я отлично помню свое потрясение и почти ужас вначале. После детства в крошечном прирейнском городишке. Когда однажды поздно вечером вдруг увидел двух парней. Которые целовались во дворе неподалеку от моего дома.
