Schwarz, rot, golden (СИ) полностью

Нет, то был страх даже не наказания – то был именно страх системы, страх, заложенный где-то в подсознании: тот кусочек существа Райнхолда, который еще не забыл немецкую речь, отчего-то неизменно трепетал при мысли о том, чтобы поспорить с системой на равных. Наверное, Раен смог бы преодолеть этот страх, если бы знал, что этим спасает чьи-нибудь, а не свои собственные жизнь и  судьбу. Но как же, как можно было даже помыслить всерьез о побеге, о том, чтобы бросить Свена, родного, беззащитного, ни о чем не подозревающего Свена, жизнь которого теперь находилась в руках у него, Раена? Никаких оснований не доверять словам Локквуда у него не было. И, встретив Свена во дворе во время прогулки, Раен ничего не сказал ему и постарался не подать виду, что что-то случилось. «Как ты?» – привычный вопрос прозвучал невыносимо буднично, впиваясь в глубину мозга болезненно и неумолимо, словно пуля. «Порядок», – слово вышло сдавленным, тухлым и шершавым, как будто Райнхолд, произнося его, преодолевал рвотный порыв. Но Свен ничего не заметил – кивнул и стал говорить о чем-то дальше, невозмутимый и нескладный, как всегда полностью уверенный в своих словах, в себе и в окружающем мире, совсем не замечающий, что Райнхолд почти не слушает его. Вокруг стоял тусклый и мертвецки-пасмурный октябрь, стены двора были бледно-серыми, а воздух – сырым и прогорклым, и им никак не удавалось насытиться во время вдоха. Но, хотя у Рена комок стоял в горле при мысли о том, что Свен даже не подозревает, в какую жуткую переделку он попал – все же в глубине души он был рад этому. Или убеждал себя, что рад.

Потому что сказать что-то о случившемся означало бы признать себя полным ничтожеством в глазах друга – слишком уж это было стыдно, невыносимо стыдно и гнусно, словно оттирать вонючую плесень с отслоившихся обоев в чьей-то старой и давно позабытой квартире. Это была только его боль. Он должен был справиться с ней сам.

Какое-то время Рен не переставал надеяться, что тот раз так и останется единственным. Днем он не видел Локквуда – должно быть, тот дежурил в других корпусах. Ночью же его не трогали, и на следующую ночь тоже, и через одну.

Но прошла неделя, и в камеру к Райнхолду снова заглянул охранник. Уже не Брайн, а какой-то другой, незнакомый.

Вставай, начальник охраны хочет тебя видеть...

#

И началось. Раз за разом – все более жестоко. Все более изощренно.

Подойди ко мне. Вот так... на колени... Я хочу, чтобы ты повторил правила вслух.

Я ненавижу тебя...

Назвал правила, я сказал! – молниеносный удар в скулу, от которого голова мотается, как у марионетки.

Да иди ты на хер!!

Удар за ударом, все сильней и сильней. От них не укрыться – руки скованы проклятыми браслетами. Не спрятаться.

И снова. И снова. В одно и то же место. Райнхолду кажется, что он кричит – но голоса нет почему-то. Кровь бежит по подбородку, стекая из прикушенной нижней губы. Любую боль можно стерпеть, если захотеть... любую... любую... если... если только...

...забытьзабытьзабыть... забыть-ся...

Ну-ка, попробуем еще раз. Назови мне правила... – ненавистное лицо сквозь решетку красно-оранжевых полос. И вибрации его голоса разносятся по всему телу звоном, от которого вокруг почему-то становится темно. Голос – звонкие бордовые искры в темноте подступающего беспамятства.

(зачтозачтозачто)

Сухие непослушные губы шевелятся, но Райнхолд уже не может издать ни единого звука. Только хриплое шумное дыхание вырывается из груди.

Ну... мне еще долго ждать? – и щекочет губы кончик короткого кнутика, соленый от пота и крови.

Считать... удары. Если собьюсь, начинать все сначала...

Прекрасно, – голос Локквуда чуть дрожит от напряжения. – А теперь, когда я убедился, что ты все помнишь, мы, наконец, можем начать...

Все вокруг тонет в жидком черном огне.

Нет... пожалуйста... ну пожалуйста, не надо больше... не... надо...

Он уже почти ничего не видит, лишь повторяет эту фразу, как заклинание. Гордости уже не существует тут, и Райнхолд краем сознания сравнивает себя с полузахлебнувшимся щенком, которого забрасывают с берега тяжелыми камнями, и он уходит под воду, в темную ледяную глубину, пускает кровавые пузыри, но где-то внутри все еще продолжает упрямо надеяться на спасение.

А собственный голос кажется Райнхолду удивительно тихим – слишком тихим. Локквуд просто не услышит его.

Но он слышит. И боль немного отступает.

Ого, что я вижу... Раен плачет? – жесткие ладони проводят по щекам, размазывая слезы и пот. – Неужто уже расхотел показывать свой гонор, а, сучонок?

Райнхолд зажмуривается, только чтобы не смотреть в его болезненно блестящие прищуренные глаза с чуть расширенными зрачками:

Прошу тебя...

Начальник охраны больше не в силах сдерживать осипшего дыхания. Ладони сползают с лица, лихорадочно оглаживая тело Райнхолда, резко приподнимают за бедра – и чудовищная мука вторгается в него обломком ржавого металла.

Райнхолд изо всех сил сжимает зубы и больше всего на свете хочет отключиться