– Твое счастье,
Кажется, он произносил еще какие-то слова, а остальные смеялись, и лица их превращались постепенно в морды тварей, похожих на обезьян и на гиен одновременно, – но Райнхолд уже ничего не слышал. Пространство вокруг него внезапно заполнилось низким, рвущим барабанные перепонки гулом, этот гул серой густой тенью разлился в воздухе и опустился на него лишающим чувств свинцовым туманом.
#
Какие-то тонкие голоса зазвенели над ним, где-то высоко-высоко, запели, как победные трубы, постепенно опускаясь все ниже.
А это еще кто?
Погоди-ка, так это же Тальбах... ну да, он самый, – Райнхолда грубо перевернули с живота на спину. Он застонал, пытаясь открыть слезящиеся глаза, но не сумел различить ничего, кроме двух расплывчатых пятен лиц на фоне ослепительно-яркого белого света.
Фак... кто же это с ним сделал...
Вот уж не знаю... с дружками небось что-то не поделил. Вот животные, рвут друг друга, хуже чем в зоопарке. Ненавижу их всех... Давай, помоги мне дотащить его до камеры. По-моему, он был в пятьдесят восьмой «эн»...
Тальбах, говоришь? Нет, этот из одиночного блока, я помню, начальник охраны велел пока не переводить...
Нью-Йорк научил его всему. Американские обезьяны не услышали от него ни единого крика. Но вот принимать боль, не имея возможности на нее ответить – этому Райнхолд научиться так и не успел.
#
...Однажды, еще в сентябре, в южный блок «А» – блок одиночек, где находилась камера Раена, – подселили несколько новичков. Один из них, видимо, попал за решетку впервые – до отбоя он еще вел себя смирно, но когда в камерах выключили свет, Раен услышал, как из одной из камер раздается долгий, почти звериный стон-вой, сменившийся нечленораздельными выкриками:
Выпустите меня, козлы! Я невиновен, слышите, я не хочу! Выпустите!!
Райнхолд знал, что такие вещи случаются – достаточно редко, но все же не настолько редко, чтобы после нескольких недель заключения не начать воспринимать их как нечто само собой разумеющееся. Человек попадает за решетку, и разум его сперва отказывается верить в то, что он теперь никто, игрушка в чужих руках – нервы не выдерживают и происходит срыв.
Из соседних камер раздалась злобная брань десятков усталых людей, и кто-то из них крикнул подбежавшему матерящемуся охраннику:
Успокойте буйного, сэр...
В ту ночь Раен в полной мере испытал на себе то, что охрана обычно называла
«газовой терапией». В блоке выключили вентиляцию, под дверь коридора подоткнули тряпки и камеру новичка облили едкой смесью концентрированного слезоточивого газа. Весь блок наполнился тошнотворной ядовитой взвесью, которая выворачивала наизнанку легкие при дыхании. Аэрозоль оседал на коже и разъедал глаза, слезы заливали пылающее лицо, в носу жгло, Раен задыхался и захлебывался собственной слюной и рвотными массами, а наутро язык его словно бы распух и заполнил собой рот – так сильно хотелось пить. Ему страшно было представить, что творилось с несчастным новичком, на которого пришелся главный удар этой не щадящей никого силы.
Газ здесь использовали нередко. У каждого охранника имелся в распоряжении большой баллон со слезоточкой или с перечным аэрозолем – на воле девушки используют почти такие же, только маленькие, для самообороны. Аэрозоль предназначался как крайняя мера для борьбы с беспорядками за решеткой в тех случаях, когда возникала угроза жизни кого-то из офицеров, но охрана охотно использовала его и без крайней необходимости. Иногда заключенного раздевали и швыряли в дыру, и только потом пускали через прорезь в двери камеры отравляющий газ. Охранники старались целиться в лицо или на гениталии, c которых потом слезала кожа, а по всему телу оставались мокнущие кровавые раны химических ожогов. В тюремных отчетах после этого, вероятно, писалось
что-нибудь вроде «за перебранку с персоналом охраной было использовано три контролируемых порции аэрозоля по одной секунде».
...а сколького ты еще не знаешь, Райнхолд? Сколько тебе еще предстоит увидеть и попробовать на себе?
Не думать, не думать, недуматьнедуматьнедумать...
#
Дверь за ним захлопнулась, как показалось Райнхолду, с адским грохотом. Хотя на самом деле это было, конечно же, не так: просто до предела напряженные нервы обостряли чувства и делали их такими же болезненными, как кровоподтеки на теле. Но все они тонули в каком-то странном безразличии, и Раену сложно было бы сказать, от страха ли происходит это безразличие, или от ощущения, что ничего уже никогда больше не изменится.
Человек – как полая чаша. Когда чаша наполняется болью до краев, она может опрокинуться и разбиться.
...но все же что-то мучительно сжималось в его животе при мысли о том, что весь этот ужас повторится и сегодня.
Он не выдержит. Сегодня он больше не выдержит. Это будет слишком... слишком страшно. Он не выдержит, и Свену никто больше не сможет помочь.
