...и зачем ему вздумалось отлучиться в уборную именно тогда, во время ужина? Не иначе, злой рок. Этот коридорчик был, пожалуй, единственным местом в столовой, около которого не догадались поставить лишнего охранника.
Когда Райнхолд вышел, они уже ждали его. Он сразу понял, что ждут именно его – по злорадным взглядам и сдавленным смешкам. Не смешки – гудение навозных мух над трупами, вот что это было такое.
Три лица – три вспышки в памяти, комок тошноты в горле, тяжелый запах пара и хлесткие болезненные струи горячей воды. Мучительно-сладкие гримасы, корежащие лица, сдавленные стоны и четкие, размеренные движения потных ладоней – вверх-вниз, вверх-вниз по наливающимся кровью членам.
Полузадушенные, почти детские крики и кровь, пузырящаяся в мутной воде на серых кафельных плитках душевой.
Отсутствие всякой мысли во взглядах, огромные волосатые руки.
Американские обезьяны, не отрываясь, смотрели на него: кудрявый темноволосый Рэдрик Джексон и пара его бывших сокамерников, всегда державшихся друг друга – зеленоглазый соломенноволосый Стивен Андерсон и здоровенный, неведомо как прибившийся к этой белой парочке ниггер Мартин Рассел, больше известный за решеткой как Громила Марти.
По правде сказать, Райнхолд успел уже почти забыть о той сцене в душевой. Вернее, он помнил, но воспоминание то стерлось и поблекло в карих морозных
омутах с запахом крови, в которых он захлебывался каждую ночь. Но только он увидел эти лица вновь – и порыв неожиданно ярких воспоминаний скрутил что-то под ложечкой, словно рвотный миазм.
Пустые голодные глаза. Такие, наверное, бывают у гиен, которые заметили на обочине окровавленное человеческое тело.
«Неисправимые».
Мистер гребаный немец изволил покушать и поссать? – начал Рэдрик, гнусно ухмыляясь. Издевка зазвучала струной. Басовой. – Сейчас, наверное, уйдет, не дождавшись остальных...
...побежит сообщать начальству, кто, что и кому сказал за сегодня, – продолжил Стив.
Хватит нести всякую херню, дайте пройти, а? – Райнхолд подпустил в свой голос ледяного презрения, чтобы они не заметили его страх. В ушах звенели слова Рэдрика «я до тебя еще доберусь», и стены тупичка, где он стоял, будто бы начали потихоньку сдвигаться.
Еще чуть-чуть – и раздавят совсем.
Ах да, как же я мог забыть, этот долбаный дерьмоед ведь торопится к Локквуду... – ухмыльнулся Мартин.
Уловка Райнхолда не сработала. Его противники уже слишком раззадорили друг друга, и теперь он виделся им всего лишь бессловесной, беспомощной жертвой. И американские обезьяны сгорали от нетерпения преподать этой жертве хороший урок и научить ее уважать сильных – все эти рассуждения ясно читались в их подернутых пленкой злобы глазах.
Конечно, к папочке Локквуду... какие места ты ему подставляешь, когда он тебя трахает, а, соска? Может быть, расскажешь? Или даже продемонстрируешь? – промурлыкал Рэдрик, и его красные мясистые губы растянулись в подобии улыбки. И в этот момент Мартин сильно толкнул Райнхолда в грудь, так что тот чуть не полетел на пол. Рен взревел от ярости, перемешанной с необыкновенно остро ощутившимся унижением, и резко вывернул ему руку, швырнув через себя. Измученное тело заскулило от боли, но правда обожгла подпаленным порохом, и взрыв не заставил себя ждать.
...Стива – по шее и за шиворот, мордой о подставленное колено, а потом тем же коленом по яйцам, чтоб разогнуться не мог, и сразу же по затылку – замком из плотно сомкнутых пальцев. Изо всех сил пихнуть его в заходящего сбоку Рэда. Пускай-ка равновесие потеряет. Черт, только бы вырваться сейчас из этого долбаного коридора, там же добрая половина охраны уже разошлась по блокам, но, может быть, на кухне услышат крики. Нет, кричать нельзя, дыхание дорого.
Страшный удар обрушивается под ребра сзади, и Райнхолд, уже падая, успевает подумать: Марти. Громила был сзади. Очухался. Падать ни в коем случае нельзя,
упасть это смерть, но его уже хватают за волосы и с силой прикладывают лицом об пол.
Трое против одного. Обезьян просто было слишком много. Их было бы много даже для простой уличной драки, а эти еще и были очень сильны, над ними ведь никто не издевался по ночам. Стив и Мартин держали его за руки, пока Рэдрик бил в живот. Потом Раена повалили на пол и стали бить ногами, а он уже не имел сил сопротивляться. Только сворачивался в клубок, изо всех сил стараясь закрыть руками голову. Их смрадное дыхание и ругань слились воедино, и Райнхолд перестал понимать язык. Он чудился себе деревом, не могущим противиться лесному пожару. Огненные пики ударов втыкались в глаза и под ребра, жалили, рвали на куски – копья смерти раскаленные, скользкие... убьют же... убьют... черт...
Черт...
Потом он приоткрыл глаза, и они встретились с прозрачными, почти бесцветными глазами Рэдрика, в которых все еще колыхалась неудовлетворенная похоть.
Толстые красные губы шевельнулись, как какие-то крабьи клешни:
