Несколько минут назад Райнхолд лежал на койке в своей камере, не пытаясь даже думать о чем-то. Голова его раскалывалась, как при сильной мигрени, но он знал, что это не мигрень. Внутренности превратились в одну сплошную боль, к горлу время от времени подкатывала дурнота, неумолимая, как при приступе морской болезни. По временам он впадал в состояние мутной, качающейся полудремы, и тогда ему представлялся ночной тюремный госпиталь: огромная полупустая палата-камера с зарешеченными окнами, стены которой покрыты облупившейся бледно-желтой краской, обшарпанные металлические кровати, выстроенные в четыре неровных ряда. Беспокойный луч ночного прожектора, проникающий из окна, время от времени прошивает спертый воздух палаты, слепо шарит по стенам и не дает уснуть.
Он, Райнхолд, будет лежать на одной из коек, когда в палату зайдут заключенные, назначенные на эту ночь дежурными санитарами. Уж наверное Рэдрик найдет, кому сунуть лишнюю зеленую бумажку, чтобы именно его продержали пару дней на этой должности. Райнхолд будет сопротивляться, но не сможет, потому что избитое тело его откажется подчиняться разуму. Ему зажмут рот или уткнут лицом в подушку – а может быть, и нет: охрана, дежурящая у дверей блока, прекрасно знает, что происходит там порой по ночам, и предпочитает не вмешиваться.
Может, ему повезет и он сумеет отключиться, когда к Рэдрику захотят присоединиться другие заключенные, и он придет в сознание только утром, когда избитая и истерзанная плоть заскулит под прикосновениями тех, кого здесь, за решеткой, принято называть докторами. Мысли спутывались в тягучий соленый клубок, становясь все менее внятными по мере того, как Раен проваливался в
беспамятство. Так и будет, так все и будет, но завтра, завтразавтразавтра, когда отголосит сирена подъема и выяснится, что он больше не может нормально работать. Сегодня же Райнхолд желал, каждой клеточкой, каждым капилляром избитого тела страстно желал только одного: чтобы хотя бы сейчас Локквуд позабыл о его существовании здесь, в этих стенах.
Не повезло.
«Как-то ты неважно выглядишь», – проворчал сопровождавший Раена темнокожий охранник. Но Локквуду ничего не сказал, даже не зашел внутрь дежурки. Как будто и сам боялся начальника охраны. Почему...?
Райнхолд поднял глаза на часы. Половина двенадцатого, почти как и всегда. Полчаса назад закончился обход, вся ночь – впереди. Много, много ночи, душной, колышущейся и тяжелой, как заводской мазут.
О чем задумался, Раен? – знакомый голос вывел его из ступора. Локквуд, оказывается, давно уже наблюдал за ним из-за стола. Но Раен почти не видел его, потому что перед глазами бегали противные красные и розовые паучки. Он молчал.
Мне что, спросить второй раз?
Еще немного лишнего холода в интонациях. Словно струйка жидкого азота. Обжигает. Омертвляет...
О жизни, – хрипло проговорил Райнхолд. Ну что же он тянет, думал Райнхолд, содрогаясь не то от боли, не то от переполняющей разум горькой беспомощной злобы и леденящего ужаса перед неизбежным. Ему хотелось плакать, но слез не было и в помине: просто где-то не в теле даже, а в далеком укромном тайничке души было невыносимо больно – и боль эта была сродни недоуменной муке зверька, истекающего кровью после жестоких человеческих забав. Ненависть же притупилась и спряталась в глубинах сознания, как прячутся тени в полдень – она уступила место космическому равнодушию. Ненависти тоже нужны были силы.
О жизни... надо же, как интересно. Может, поделишься? Подойди.
Ноги держали неуверенно. Почему-то очень страшно было упасть. Нельзя... нельзя... нельзя... идти тоже было больно.
Раен сделал несколько шагов вперед и замер перед столом, невольно прислонившись к стене. Голова кружилась. Он, словно бы в тумане, увидел, как Локквуд поднимается, приближается – и внезапно останавливается прямо перед ним как вкопанный на расстоянии вытянутой руки. Райнхолду показалось, что начальник охраны только сейчас заметил его позорные синяки на лице, кровоподтек под глазом, ссадины на подбородке и разбитую, распухшую нижнюю губу с корочкой запекшейся крови. В полном молчании Локквуд провел рукой по его груди. Расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Потом другую, третью.
Райнхолд чувствовал, как что-то съеживается под кожей от каждого его прикосновения, словно от микроскопических ударов током.
Значит, о жизни... – задумчиво повторил Локквуд, и в голосе его зазвенели мелкие льдинки. – В глаза, а ну!
Райнхолд упорно не хотел поднимать голову, и тогда сильные пальцы схватили его за подбородок и дернули вверх. Он вздрогнул, как от озноба, встретившись с глазами начальника охраны. Взгляд того потемнел и потяжелел – казалось, он прижимает к стене с почти что ощутимой силой. Так бывает, когда грозовая туча надвигается на небо и укрывает землю липкой холодной тенью. Он ведь просто убьет меня теперь, с поразительной ясностью понял вдруг Райнхолд. Локквуд не простит ему того, что он сегодня подрался, что...
