А еще был ужас в глазах поздних прохожих. Встречавших нас на улице. Или во взглядах пассажиров подземки. Когда мы заходили в вагон. Такие блин крутые. Дутые куртки. Черные кроссовки с развязанными шнурками. Руки в карманах.
Уверенная походка вразвалочку. И все, и жизнь принадлежит нам. И плевать, что у нас нет денег на что-нибудь подороже, чем дутые куртки или эти третьесортные кроссовки. Этот молчаливый страх стоит дорого. Страх в глазах тех, на кого здесь, в Бронксе, можно было смотреть сверху вниз. В глазах таких здоровенных атлетов. И даже иногда в глазах копов.
Нью-Йорк понемногу превращал нас в хищников.
Это и нравилось, и претило. И когда я не мог привыкнуть к чему-то, я притворялся, что вроде как давно привык. Это я освоил в совершенстве.
Джастина застрелили летним вечером девяносто первого года. В двух шагах от его собственного дома. Застрелили очень по-подлому. В спину. Вряд ли он успел даже оглянуться, чтобы увидеть нападавших. Мы только несколько часов спустя нашли его тело. И смогли принести домой. Такой огромный бесформенный
манекен. С гигантской кровавой дыркой в затылке. Мы похоронили Джастина на кладбище Святого Раймонда в Бронксе. Совсем недалеко от того места, где он жил.
В тот день я в первый и последний раз видел слезы на глазах у Джека.
В отсутствие вожака банда быстро прекратила свое существование. Просто теперь каждый был сам за себя. Но я, Свен и Джек старались, что бы ни происходило, все-таки держаться друг друга.
Сейчас я пишу все это и думаю, что тогда все-таки было не самое дурное время в моей жизни. То есть я наконец перестал чувствовать себя в этом городе лишним. Занял какое-то место. Которое мне вроде как предназначалось. Иногда, правда, я задумывался, есть ли у такой жизни будущее. И каким оно может быть. Я же ведь понимал, что обратной дороги нет. Со временем мы будем все дальше уходить от возможности исправить что-то. И будем постепенно объявлять войну всему этому городу. Одному его району за другим.
Однако такие приступы страха случались редко. Иногда я начинал разговоры об этом со Свеном. Он кивал. Хмурился. И говорил: они не оставили нам другого выбора. Этот город не оставил нам другого выбора, говорил он. В нем мы как бы прокляты еще до рождения. И мы должны вести себя соответственно. Чтобы это проклятие не убило нас.
На самом деле все так ведь и было. Еще в школе нас, учеников, начинали делить не на отличников и отстающих. А на таких, кто ходит на занятия и тех, кто способен изнасиловать собственную учительницу. На самом деле меня всегда относили к первым, а что толку. Может, Роберту удалось бы еще вырваться отсюда. Но ему эта жизнь тоже не оставила выбора. Вот поэтому он и погиб.
А годы шли. И мы, такие еще прыщавые подростки, потихоньку превращались во взрослых преступников. Время толкало нас вперед. Никто из нас не мог даже подумать о том, чтобы попытаться плыть против течения.
Ну вот. Вся эта история началась с того, что Джеки где-то раздобыл огнестрельное оружие. Естественно, по дешевке. Как-то через третьи руки. Я хорошо помню этот вечер. Это был тусклый, жаркий вечер двадцатого августа девяносто четвертого года. В моей тесной обшарпанной квартирке. Наверное, я его так и буду теперь помнить вечно. Свен и Джек ввалились ко мне уже после полуночи. Они были такие взволнованные. Радостные. Вроде как если бы только что выиграли в лотерею миллион баксов.
Потом мы сидели прямо на полу у меня в комнате. И разглядывали настоящие автоматические пистолеты. Вертели их во вспотевших руках. Они были холодные и тяжелые, как смерть. Окна в комнате были распахнуты настежь. Но в квартиру проникала лишь такая летняя пыльная духота. И пересыхали губы. И очень сильно хотелось пить.
А может, губы пересыхали от волнения. Кто его знает. Просто потому что мы уже представляли себе всякое. Как будем сжимать в ладонях не эти ледяные стволы, а пачки хрустящих зеленых бумажек. Всевластных американских бумажек.
Которые позволят нам исполнить все наши желания, самые заветные.
Ночной Нью-Йорк подмигивал нам огнями уличных фонарей. И поздних автомобилей, проезжавших под окнами. Этак глумливо. Он просто туманил разум таким предчувствием близкой наживы. Это было совсем как наркота. Ну и Джеки возбужденно ходил по комнате взад-вперед. С лихорадочно горящими глазами. И растрепанными соломенными волосами. Он бурно жестикулировал. Рассказывал, что в Америке якобы даже банки грабят чуть ли не ежедневно. Потому что вроде как существует такой закон. Согласно которому никто не имеет права препятствовать вооруженному грабителю. В нашей стране слишком высоко ценят человеческую жизнь, смеялся он. Губы у нас пересыхали, и мы пили горькое ледяное пиво из запотевших коричневых бутылок. И мечтали. Мы были сами не свои.
