«Что у тебя за ожог на руке?», и Раен мысленно обругал себя последними словами – на этот раз за то, что он по привычке закатал по локоть рукава рубашки. А потом он ответил – сбивчиво и торопливо, стараясь смотреть не в лицо Свену, а куда-то поверх его плеча: «А, это... так, пустяки. Производственная травма, ну, обжегся недавно в цеху...» Когда их глаза встретились, в горле у
Райнхолда внезапно начало неумолимо и предательски першить, а в глазах – щипать. Свен не должен был этого видеть. Кто угодно, только не Свен. «Извини, мне пора». – «Куда ты?» – «Дела, ну увидимся еще...» – и он почти бегом кинулся прочь, боясь оглянуться и увидеть удивление и недоверие во взгляде, который когда-то казался таким родным и умел утешать без слов. А ночью, сдавливаемый со всех сторон хищными лапами темноты, Раен вновь и вновь кусал растрескавшиеся губы и еле сдерживал слезы одиночества оттого, что сам себя загнал в ловушку, из которой нет выхода.
Физическая боль была тоже. Синяки на ребрах и на животе, оставшиеся от драки с троицей ублюдков, никак не желали заживать. Они успели пропасть только с лица, и Райнхолд был благодарен за это судьбе: так Свен мог ничего не узнать. Рассказать лучшему другу, что его избили за то, что он... нет, это было выше его сил.
День проходил за днем, неделя за неделей. Локквуд не трогал Раена и даже не заговаривал с ним, хотя появлялся на дежурстве почти каждый день.
Однако Райнхолд уже не тешил себя надеждами, что это – навсегда.
Он тщился представить себе, что произойдет в их следующую встречу, но воображение раз за разом отказывало ему. Он жалел себя и презирал себя – с каждым днем все сильнее. Кто знает, к чему привели бы его еще через пару недель все эти чувства? Быть может, он все-таки открылся бы Свену, решив, что нет хуже унижения, чем лгать другу. Быть может – впервые задумался бы об убийстве. Быть может – смог бы хотя бы плюнуть Локквуду в лицо, избавляясь раз и навсегда от этого странного и противоестественного, но тем не менее с каждым днем усиливающегося чувства собственной зависимости.
Однако судьба распорядилась иначе – и всему этому не суждено было сбыться. Дальнейшие события заставили Раена на некоторое время забыть и о собственных сомнениях, и о многом другом.
#
Понемногу приближался новый, девяносто пятый год. Приближалось яркое до рези в глазах, чужое, звездно-полосатое Рождество, так разительно отличавшееся от рождественских праздников в Боппарде: теплые ливни и пронзительный ветер вместо снега, кичливое красование вместо радости, мишура вместо искренности. Во внешнем мире, по ту сторону мертвых серых тюремных стен, наверное, уже полным ходом шли приготовления к празднику. Миллионы американцев украшали стены своих квартир венками и трогательными серебряными колокольчиками, весь Нью-Йорк умывался и прихорашивался в струях зимнего дождя, самодовольно надув толстые сытые щеки, гордо выпятив бетонные губы, так, что с них падала молочно-белая пена волн прибоя, нацепив на себя ворох аляповатых золотистых светящихся цепочек-гирлянд. В мокрых, до блеска отполированных сотнями подошв плитках тротуаров центральных улиц отражались суетливые потоки людей, хаотично бурлящие в поисках дорогих
подарков. Гигантская елка, как всегда наряженная перед Рокфеллер-центром, наверное, переливалась вовсю надменными огнями – нелепый кусочек золотисто- оранжевого электрического сияния, сжимаемый со всех сторон серыми стенами бетонных громад, которые кто-то по ошибке назвал домами. А каток перед елкой был, как всегда, заполнен желающими покататься – детьми, людьми постарше, но по большей части молодыми парочками, и каждый из них был полон яркого предпраздничного веселья, замешенного на ожидании того самого не вполне представимого чуда, в которое американцы, кажется, не перестают верить даже после того, как окончательно прощаются с детством.
За решеткой все это казалось поблекшим, тусклым, бесконечно далеким – впрочем, как и вера в чудеса, и вечер двадцать четвертого декабря для Раена мало чем отличался ото всех остальных вечеров. После ужина он неподвижно сидел на койке в своей камере и глядел в противоположную стену. На этой стене им давно уже были сосчитаны все трещинки и кирпичики, и теперь оставалось только смотреть на нее невидящим, остановившимся взглядом. Он пытался вспомнить рождественские ночи, какими они были на свободе. Когда была жива мама. Когда был жив отец. Когда можно было прятать под елкой подарки, лепить снежки и лакомиться индейкой, запеченной в майонезе. Раньше подобные воспоминания давались ему без труда, и тогда Раен на некоторое время мысленно покидал южный блок «А». Но теперь это умение оставило его – стоило памяти только вытащить картинки прошлого из небытия, как они испуганно разлетались, словно стайка скворцов, заслышавших далекий звук выстрела, и не давали на себе сосредоточиться. Оставалось лишь привычное: сегодня больше не надо работать. Скоро отбой, надо будет попытаться уснуть. Чтобы уснуть, надо стараться не вспоминать о дежурной комнате.
