О том, как саднит запястья, после того как с них сняты наручники. О ненавистном голосе, шепот которого напоминает шорох песка зарождающейся лавины. О жгучих ударах-укусах и о прикосновениях жестких горячих ладоней. О жарких судорогах стыда, сводящих скулы. О Локквуде. О Локквуде.
О Локквуде.
Даже произнесенное мысленно, это имя отдавалось тупой болью в левой руке и почти привычной жгучей тяжестью в солнечном сплетении.
Со стороны коридора временами слышались шаркающие шаги и иногда – резкое глухое покашливание. Райнхолд знал, что покашливание принадлежит Вилли Тейлору по прозвищу Сушка, который сейчас старательно натирает бетонный пол большой серой шваброй, глядя себе под ноги и поджав губы от старательности, как если бы он выполнял поручение государственной важности. Заученные, отрывистые движения сухих рук делали его похожим на робота из какого-то детского кино – старого, с подржавевшими деталями и погасшими глазами- лампочками, давно нуждающегося в починке или в вывозе в утиль вместе с прочим металлоломом. Только иногда Сушка останавливался и очень по- человечески, болезненно и трескуче покашливал, и тогда до Раена доносился звук, подобный тому как когда ботинками топчут сухой хворост.
Это, наверное, у него после карцера, равнодушно подумал Райнхолд. Да, точно, после карцера. После карцера все начинают кашлять, резко и трескуче. Иногда –
кровью и гноем. Резко и трескуче, как будто тяжелыми ботинками топчут сухой хворост, чтобы потом устроить из него костер.
Еще в коридоре находился охранник по имени Крис – молодой, холеный и подтянутый, с небрежно зачесанными назад светлыми волосами. В его обязанности входило стоять и наблюдать за порядком, то есть за тем, насколько добросовестно Сушка натирает пол, и не делают ли заключенные за решетками чего-нибудь запрещенного. Иногда ему наскучивало стоять, и тогда он принимался ходить по коридору – взад-вперед, взад-вперед, ровно и неторопливо, и связка блестящих ключей позвякивала на его поясе в такт шагам.
Сейчас он стоял, опершись плечом о стену и поглядывая на часы: его смена скоро должна была подойти к концу, и ему, наверное, не терпелось поскорее уйти домой, к наряженной елке и накрытому рождественскому столу. Боковым зрением Раен мог видеть край песочно-коричневого силуэта у серой стены. Он не поворачивал головы: ему было все равно.
Внезапно Раену показалось, что фигура у стены пришла в движение. «Прошу вас... очень обяжете...» – донеслось до него. Райнхолд все-таки обернулся и увидел, что Тейлор уже не надраивает пол, а, зажав швабру в правой руке, стоит рядом с Крисом, и они о чем-то тихо переговариваются. Веренее, говорит Тейлор, а Крис лишь с легким презрением смотрит на него сверху вниз и изредка бросает короткие, отрывистые фразы, почти неразличимые с такого расстояния. «Сколько здесь?» – Невнятное бормотание. – «Правила... слишком часто и... за удовольствия надо платить...» – «Но ведь это... всего лишь баночка будвайзера, сэр...»
Теперь, со спины, Сушка напоминал какую-то огромную печальную птицу – не то гуся, не то голубя-переростка: сгорбленные костлявые плечи, боязливо втянутая в них голова, которая при разговоре иногда начинала кивать быстро-быстро, точь-в- точь как у ковыляющей по земле вороны с подбитым крылом. Раен снова отвернулся от них, борясь с желанием зажать уши руками. За определенные деньги здесь можно было достать многое – курево, травку, порнооткрытки, даже гамбургеры из МакДональдса. Надо было только знать нужных людей и иметь нужное количество зеленых. У Раена не было ни того, ни другого. Он не мог себя заставить лебезить перед охраной ради лишней сигареты, даже когда первые дни в глазах у него по вечерам все мутилось и мышцы под ложечкой скручивались в тугой клубок – так сильно хотелось курить. Да и даже если заставил бы – не сумел бы повести себя правильно. Вот Тейлор – другое дело. Наверное, его впору было пожалеть, этого ссохшегося шестядисятилетнего старикашку, больше половины своей сознательной жизни проведшего за решеткой и давно превратившегося в покорного и бессловесного раба оголодавших гомиков. Готового отдать все свое небогатое тюремное состояние, припрятанное от охочих до обыска охранников в потайном кармане правого рукава, за баночку вонючего американского пива в рождественскую ночь. Но жалости Райнхолд в себе отчего-то не ощущал, хотя помнил, что в начале осени, когда он только попал за решетку, он еще нет-нет да ловил себя на этом чувстве. Не чувствовал он и зависти, но какая-то гадливость то и дело поднимала в нем голову, когда он наблюдал здесь сцены, подобные этой. А наверное, стоило и позавидовать – у него было немало причин жалеть и презирать себя не меньше, чем Тейлора. В том числе, наверное, и за то, что вот таким трюкам, позволяющим разжиться банкой пива или сигареткой, когда
внутренности переворачивает от желания затянуться, он обучиться так и не сумел.
