Поздним декабрьским вечером шумная Америка готовилась встретить свое звездно-полосатое Рождество, а заключенный Вилли Тейлор по прозвищу Сушка, мертвый и неподвижный, лежал на холодном бетонном полу серого тюремного коридора, распластавшись в луже вонючей грязной воды.
2
Oomph! “Labyrinth”
Райнхолд знал: если ему суждено будет выйти отсюда живым, этот вечер он запомнит до конца своих дней. Смолисто-черный ледяной вечер, наступивший почти через две тысячи лет после рождения распятого пророка, который выдумал правило «подставь другую щеку» и потом воскрес из мертвых, чтобы простить своих палачей. Его никогда не существовало, этого пророка, потому что люди не воскресают из мертвых, чтобы благословить собственных убийц. Люди вообще не воскресают никогда.
Рождественское чудо. Глупая бессмысленная детская врака. Родись Христос в Нью-Йорке, этих трех волхвов с их дарами в ту же ночь пристрелили бы какие- нибудь чокнутые скины...
Много часов подряд Раена преследовал один-единственный, отравленной иглой вонзившийся в мозг образ: дергающееся от ударов тока беспомощное старческое тело и страшный, глухой, нечеловеческий хрип, раздающийся в тот момент, когда тело замирает – неподвижное и серое, с изломанными очертаниями манекена.
Райнхолд не раз видел смерть и знал, как она выглядит – но увиденное сейчас было не просто смертью. Это было жуткое и бессмысленное, бессмысленное в своей жестокости убийство, убийство ради куража, ради простой забавы.
Одно из многих, наверняка совершавшихся здесь.
И, что самое ужасное, Раен находился в полной власти того, кто совершил это убийство.
Кошмар этот разжигали мысли о Свене. Как узнать о нем хоть что-то, что можно сделать, как ему помочь? Что с ним сейчас, что вообще делают с заключенными в карцерах? Обрабатывают такими же штуками? Или перцовым аэрозолем? Или просто избивают до полусмерти? Ощущение собственной полной беспомощности, вторящее этим мыслям, было, наверное, самым худшим, что Райнхолду довелось по сю пору испытать за тюремными стенами. Ни страх смерти, ни удушье от газового аэрозоля, ни насилие не могли сравниться с ним. Мучительно хотелось сделать что-нибудь, что-то узнать, каким-нибудь образом прийти на помощь, но что он мог, если не был способен сейчас помочь даже самому себе...? Как Сушка...
Райнхолд уже не вспоминал о том, что недавно смотрел на Сушку с болезненной неприязнью, не вспоминал об ужасе, охватившем его было, когда припертый к стенке заключенный несколько мгновений медлил, прежде чем оклеветать ни в чем не повинного человека. Все это сейчас казалось таким пустым и несущественным. Каким бы он ни был, этот Тейлор – предателем, стукачом, подхалимом, – но он был
Когда-то давно в самые тяжелые моменты жизни Раена всегда утешал шепот истинно немецкой, сидящей где-то в крови логики: если смотреть на все проще и не делать глупостей, можно выбраться невредимым из любых, даже самых страшных передряг. В
Понятия совести и справедливости не то что бы были искажены здесь до неузнаваемости – их попросту не существовало. Вместо справедливости была прихоть того, кто имеет власть. Она была здесь и законом, и средством приведения его к исполнению – самое страшное преломление не-свободы, какое только может испытать на себе человек. И это невозможно было пропустить через себя, оставаясь невредимым.
Локквуд мог быть богом и дьяволом одновременно. Он был майором охраны и имел под своим началом десятки других надзирателей. Ему подчинялись все офицеры, его ненавидели и боялись заключенные, его уважала власть того кусочка страны, где он нашел себе пристанище. Он был здесь всем. А Райнхолд – ничем. Даже человеком ему больше не позволено было быть.
Когда через пару часов после обхода в коридоре раздались приближающиеся шаги и лязг металлической решетки, Райнхолд ощутил панику. Наверное, такое состояние бывает знакомо загнанным животным, на которых идет охота – уже даже не страх, а просто отчаянное, невообразимо сильное желание спрятаться, сбежать, исчезнуть.
