С рыком Келлфер оторвался от моих губ и теперь тяжело дышал, глядя мне прямо в глаза — зеленые омуты на белом лице — а за ним из туч выплывала громадная луна, будто служившая ему венцом. Он смотрел на меня так, не моргая, будто во мне была заключена вся его жизнь и весь его мир. Медленно, словно боясь поранить меня, он спустил меня на землю. С неудовольствием я подчинилась.
— Почему?
— Для начала, ты все еще под действием того заговора, — хрипло проговорил Келлфер, будто с трудом приходя в себя.
— Какого заговора?
— Эти лепестки… — слова давались ему тяжело. — Это заговоры, как бы они их ни называли. Идущие из глубины их сердец, это безмолвная песнь, которой их учат с детства.
— И что они делают?
Я обошла Келлфера и обняла его сзади, скользнула руками под рубашку, чувствуя восхитительно горячее твердое тело. Его возбуждение, с трудом удерживаемое, пьянило меня куда сильнее любого заклинания.
— Они создают эйфорию, экстаз, — прошептал он, накрывая мои руки своими.
Я думала, он попытается оторвать их от себя, но вместо этого он прижал их сильнее. Я застыла так, трепеща, вжимаясь своей грудью в его спину.
— И что?
— Я не хочу этим пользоваться.
— Прекрати меня беречь! — возмутилась я, проводя ладонями по рельефным мышцам его живота, скользя под полосой пояса его свободных брюк.
Шепчущий развернулся. В его глазах плясал огонь, которого я раньше не видела, и который я могла рассмотреть даже в темноте. Он аккуратно, но твердо прижал мои руки к своим ключицам в теплом, покровительственном жесте.
— Никогда, — ответил он проникновенно, наклоняясь к моему лицу. — Никогда я не прекращу беречь тебя, Илиана.
— Но…
— Любимая, — от его голоса по спине и рукам текла легкая, сладкая дрожь, — неужели ты хочешь вот так, в пыли, разволнованная праздником и поддавшаяся заговорам, и лишь только потому, что мы остались одни в темноте?
— А ты разве не хочешь? — прошептала я, растворяясь в его нежности.
— Я всегда хочу тебя, — просто ответил Келлфер. — Но ты пьяна чужим возбуждением, мой восхитительный духовный целитель.
В голове и правда гудело, и я все еще слышала безмолвную песнь пар-оольцев, поднимавшуюся ввысь. Многие из них сейчас уединялись. Мне сложно было отделить их экстаз от моего, их желание — от того, что сейчас разыгралось во мне. Келлфер был прав, снова прав, но как же мне не хотелось этого признавать!
— Ты второй раз отказываешься от меня, — не удержалась я, но тут же прикусила язык.
Однако Келлфер не обиделся.
— Я никогда не отказывался, не отказываюсь сейчас и не откажусь от тебя. Не путай меня с порабощенным гормонами юнцом, который считает любовное соитие за истинное обладание. Илиана, — он приподнял мой подбородок, и я снова встретилась с ним глазами. — Я и так твой.
Я не знала, что ответить. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я их слышу, — шепотом призналась я. — Ты прав.
— Знаю, — вздохнул Келлфер, и я услышала неудовольствие в его голосе.
Его сожаление отозвалось во мне ликованием. Уже принимая его заботу, я ткнулась лбом в его грудь. Запах его кожи хотелось пить. Мужчина укрыл меня невесть откуда взявшимся плотным платком, похожим своей невесомостью и теплотой на смесь шелка с шерстью. Он мягко, бережно увлек меня за собой, садясь. Я последовала за ним и, наконец, свернулась в его объятиях. Неожиданная, всеобъемлющая уверенность в правильности происходящего текла сквозь мой потревоженный праздником разум. Когда мой любимый прижал меня к себе сильнее, будто боясь отпустить даже на миг, я вдруг поняла, что хотела не столько любовного пыла, сколько вот этого момента — настоящего единения. Я вжалась в него абсолютно отчаянно, и он понял меня без слов:
— Я с тобой, — шепнул он мне в макушку, целуя мои волосы, гладя плечи.
— Ты — мой.
— Да.
Империя Рад встретила влюбленных радушным холодом ранней весны. Вечнозеленые ели уже избавились от снега, земля согрелась и покрылась зеленым пологом. Никакого пекущего солнца, вездесущего песка и жаркого ветра — лишь свежая, окутывающая запахом черемухи и ранних яблонь прохлада. Келлфер с удовольствием поднял лицо вверх, туда, где в высоком, голубом небе плыли рваные облака — маленькая роскошь, по которой он соскучился под голым как раскаленный гладкий камень небом Пар-оола.
