И он подхватил меня на руки — прямо так, в мокром, сбившемся по краю полотенце. Я обвила его шею руками, желая не столько удержаться, сколько стать к нему ближе. Мужчина вышел из ванны легко, будто мой вес совсем не тяготил его. Я не могла отвести взгляда от его гипнотических, полных нежной зелени глаз.
Когда он уложил меня на широкую, покрытую красными цветками рододендрона постель, я все еще продолжала тонуть в этой нежности. Я протянула руку, чтобы коснуться его щеки — и Келлфер поймал мою кисть. Его аккуратное как в трансе прикосновение было масляным. Скользнула кожа по коже, в воздухе разлился аромат трав. Масло, которое он согрел своими ладонями, впитывалось в кожу с его мягкими, неторопливыми движениями. Палец за пальцем, ладонь — аккуратно массируя по центру, лаская запястья…
Он не торопился. Масло блестело в свете свечей. Плечи и шея — с невесомыми поцелуями, прозрачными, как дымка пара над водой. Спина — тягучее движение по позвоночнику до самого низа и обратно — и расходящиеся касания, будто он рисовал на моей спине крылья. Запах трав наполнял меня. Я тянулась навстречу теплу, неге, и все искала его пьянящего дыхания на моих губах, но он продолжал гладить, сбрасывая с меня весь груз накопившихся тревог и забот, каждую мелочь, все, что могло бы отозваться во мне болью.
И когда я, разморенная, счастливая, измученная ожиданием, с тихим стоном раскрылась ему навстречу, Келлфер с себя снял блокирующий мои способности амулет — и я потонула в тепле, какого не знала всю свою жизнь.
Дарида Веронион мерила шагами комнату сына. Не находя в себе сил ни чтобы закричать, ни чтобы остановиться, она продолжала эту бессмысленную ходьбу по кругу. От ее резких движений, от поднимаемого многослойными юбками ветра вздрагивали свечи.
Ночь была удушающей.
То и дело Дарида бросала взгляд в высокое зеркало, мерцавшее между высокими окнами и прикрытое, как и стекла, легкой тканой вуалью. Скрытое сеткой лицо казалось ей красивым, но сбросить полог она бы не посмела.
Как красива была его избранница! Небесная, воздушная красота! Такой сама Дарида была раньше, почти сорок пять лет назад, когда ее стан был тонким и гибким, а грация сводила с ума мужчин, когда локоны вились сами, не подхваченные тугой помадкой, когда подбородок и шея еще не опустились, а были худыми и острыми. Благодаря Арету и его снадобьям никто не дал бы желтой леди шестидесяти четырех лет — но никто не дал бы и двадцати. Это было необратимо. Келлфер не изменился совсем, лишь прибавилось суровости во взгляде, а она разрушается, скукоживается, тяжелеет и покрывается морщинами.
— Эта девчонка — шепчущая? — ее голос звенел. — Я только потом поняла. Поэтому она была в клетке. Лучше бы ее сожгли.
— Шепчущая, — устало подтвердил Дарис. — Мама, давай прекратим говорить о ней. Я хочу отдохнуть.
Сын сидел на кровати, опираясь на массивные красно-золотые подушки. Выглядел он плохо, говорил сипло — Арет еле восстановил его горло, после чего рухнул на пол от истощения — но был в полном сознании. Иногда потягивая маковое молоко, одурманивающее его ум и приглушающее боль, несмотря на всю свою бледность, Дарис выглядел расслабленным. Пальцами своей единственной руки он бездумно перебирал бахрому покрывала. Созданный Аретом корсет слабо переливался.
— Конечно, — прошипела Дарида, не удивившись. — Давай прекратим. Давай не будем говорить о той, что лишила тебя руки и чести.
— Это сделала не Илиана, — ответил Дарис. — Это был отец. Он был готов меня убить.
— Не верю! — взвилась Дарида. — Он бы не стал убивать единственного сына! Эта ведьма окрутила его! Ему нужно только узнать об этом, и он сам убьет ее! Я знаю, как он реагирует на принуждение к любви… Этот холодный, не умеющий любить человек…
Она всхлипнула, больше не сдерживаясь. То, что раньше казалось ей правдой, теперь звучало совсем не убедительно — и тем важнее было убедить в этом Дариса. Ее сын пошевелился на подушках, отворачиваясь. Дарида подскочила к нему, чтобы поправить полог.
— Мой бедный мальчик, — заплакала она. — Ты ни в чем не виноват. У него вместо сердца — кусок камня. Он никогда не любил тебя, потому, что не может. Это все чудовищная затея этой демоницы.
— Может быть, но разве это теперь важно? — повернул к ней голову Дарис. Его красные от полопавшихся сосудов глаза были полны боли. — Я хотел дать ей все, но она плюнула мне в лицо. Они стоят друг друга. Пусть будут вместе. Я отказываюсь иметь дело с ними обоими. Я хочу жить.
— Нет, так нельзя, — торопливо возразила Дарида. — И ты — его единственное дитя. Ваша связь никогда не пропадет.
«Наша связь никогда не исчезнет, — думала она отчаянно. — Я родила тебе ребенка. Ты будешь с ним и со мной до самого конца. Я заставлю тебя!»
— Мама, — тихий, монотонный голос Дариса звучал так, будто он говорил сквозь груду одеял. — Я хочу жить. Без руки или нет, но я выживу. Я выбираю не мстить им. А даже если бы хотел, то не смог бы. Мне хватит одного раза и одной потерянной руки. И ты не лезь. Ты все равно никто для него.
