— Он обратится к тебе, — пояснил Дарис, и тут же продолжил рассказ: — Директор, о котором я говорю, умеет чужими руками делать страшные вещи, все герцоги знают об этом. Иногда к нему обращаются, если нужно достать какого-то человека или какие-то сведения. И он беспощаден. Он не испытывает мук совести и не колеблется, если ему что-то нужно, понимаешь? Он — зло.
Слова Дариса почему-то отзывались во мне — гулким, непонятным дискомфортом. Я не хотела вдумываться в истории о неприятном директоре Приюта Тайного знания, а интуиция и вовсе кричала мне не слушать, что было совсем уж смехотворно.
— И все же зачем ему я? — упрямо повторила я вопрос, раздражаясь.
— Он хотел помочь тебе спастись. Он нам помог выбраться из Храма. Это именно то, что ты забыла. Ты вспомнишь, я обещаю тебе. Можно спросить у местных, если хочешь. Я провожу тебя к ним, мы поговорим, они подтвердят: он убил и испепелил почти сотню нищих у входа в катакомбы, только чтобы они нас не заметили. — Дарис торжествующе улыбнулся. — У них, может, остались друзья или дети, они тебе все расскажут. И еще. Он взял безумную старуху, убедил ее, что ей нужно умереть за тебя ужасной смертью. На рассвете на главной площади, совсем недалеко отсюда.
— Зачем? Как?
— Пойдешь со мной — я все тебе покажу. Подумай сама, ты же как-то видишь, что люди чувствуют и думают. Я не смогу обмануть тебя в этом, да мне это и не нужно. Только чтобы ты открыла глаза прежде, чем он уничтожит тебя.
Он погладил мой ноготь.
— Спасибо за предупреждение, — ровно сказала я. — Теперь отпусти.
Дарис вздохнул и прикрыл глаза, будто не решаясь. Я резко рванула руку, разозленная его промедлением.
Дверь дрогнула от стука, больше похожего на удары. Так колотят ногами или дубинами: громко, мощно, будто пытаясь устрашить тех, кто скрывается внутри. Дарис мигом соскользнул с кровати и подхватил ятаган. Стоило контакту кожи к коже пропасть, он снова превратился в черного исполина, устрашающего вида пар-оольца Табо. Наскоро одеваясь, он не забыл и про меня: я поймала брошенное мне роскошное, вышитое золотом и серебром, платье и спешно натянула его через голову. Одеяние было тяжелым, колючим из-за металлических нитей, пахнущим гибискусом и…
Келлфер.
Это имя ослепило мой мысленный взор.
Келлфер.
Я замерла как была — с платьем на голове, пытаясь справиться с узкими рукавами. Из горла вырвался беззвучный, полный отчаяния выдох.
Этот мерзавец приказал мне не думать о Келлфере, пока касается меня.
Воспоминания о моем любимом нахлынули сплошной волной, а все произошедшее предстало в ином свете.
— Я знаю, — раздался голос Дариса где-то на периферии моего погружения. — Потом побьешь меня. Сейчас, ради света, оденься и будь готова ко всему. Если они услышали твои совсем не пар-оольские крики, они пришли за нами. Тогда придется бежать. Все недовольство — позже, когда выживем.
Кажется, он сказал это без упрека, но это не было важно. Я бы удивилась, если бы могла сейчас чувствовать что-то, кроме отупляющего омерзения — и к нему, и к себе, еще мокрой между ног. Образ нежного, любящего Келлфера, отказавшегося пользоваться моей слабостью, тоже обнимавшего меня во сне — и контрастное ему воспоминание о сжатых как в тисках руках и грязном удовольствии проникновения — парализовали меня на миг, пока я боролась со слезами.
Дарис был прав. Нужно было выжить и убежать, вернуться к Келлферу, спрятаться за него. Я проглотила слова, которые могла бы произнести, все-таки натянула неудобный наряд, который стянул меня как корсет, и встала с кровати.
Келлфер сделал все, чтобы Дарис не проснулся. Келлфер дал мне артефакты на случай, если это все же произойдет, чтобы я могла бежать. Келлфер все предусмотрел, кроме моей дурости.
А пробужденный мной, нарушившей все указания, Дарис… Дарис изнасиловал меня. Я не была девственна, но… я очень боялась реакции Келлфера но то, что его сын осквернил меня, и что моему любимому будет противно касаться меня.
Кроме того, это не было только физическим насилием.
Стоило Дарису взять меня за руку — и я забыла бы о Келлфере, несмотря на всю мою любовь. Теперь, когда Дарис прикасался ко мне, это было не только болезненно приятно — это было настоящим порабощением, уничтожением той части меня, что любила и была любима.
Навсегда. Навсегда так!
Я смотрела на громадные черные плечи, на напряженное лицо, и ничего не чувствовала. Так не болит сожженная плоть.
Дарис приложил ухо к двери, прислушиваясь, полные губы были плотно сжаты. Я со всеми моими мыслями и чувствами волновала его не больше, чем расстроившаяся короткой цепи сторожевая собака. Но сам он был намного более жалким. Я усмехнулась.
— Они пришли потому, что хотят твоих денег, — ровно пояснила я каким-то чужим голосом. — Они услышали наш разговор и поняли, что мы скрываем что-то. Изуба хочет, чтобы ты купил наши жизни — а после собирается позвать кого-то, кто уведет нас в какое-то темное место.
