– Так уехала ведь, Дмитрий Александрович. С Ядвигой Карловной да Добравой. Пансионату-то все, конец настал! Сгорело все! Полыхало так, что солнышко посрамило. Княгинюшка наутро пришла на пепелище, всё смотрела стояла, смотрела. И лицо такое строгое, застывшее. Думал – рыдать будет, всё же так она этот пансионат любила! Но нет. Ни слезинки не уронила. Все вокруг воем воют, а она молчит. Княгиня! – Макар Андреевич уважительно поднял палец. – А потом отправила учениц по домам – благо, не пострадали барышни, собрала вещи – какие уцелели, раздала нам, околчанам, монеты – не скупясь. Да и уехали они. А куда – не сказала. Лишь велела присматривать за тем… что осталось. Вот я присматриваю.
– А девушка? Катерина Лепницкая?
– Да вроде с княгинюшкой и уехала. Катенька ведь сироткой была. Куда ей деваться? Тогда такая кутерьма случилась, все куда-то неслись, то рыдать начинали, то голосить… Дарья совсем слегла – всё причитала, для кого же она теперь пироги печь будет. Вот же глупая баба! Сгорело всё, почитай – вся жизнь полыхнула. А она со своими пирогами… Хотя понятно, что для кого-то и пироги – вся жизнь… – Макар пригладил бороду.
Разговаривая, мы успели зайти в дом и теперь хозяин споро накрывал на стол нехитрое угощение. Я есть не хотел, но не спорил.
– Ах, запамятовал совсем! – Мужик хлопнул себя по лбу. – Для вас же послание оставили! Письмо, и вот это еще!
Вот это – оказалось моими револьверами, заботливо обернутыми тряпицей. Но больше всего меня сейчас интересовало не оружие.
Письмо! Ну наконец-то! Я знал, что Катя не могла просто так уехать! Знал, что была веская причина, которую она наверняка объяснила в послании! И указала, где ее искать.
Облегчение и радость были столь огромными, что голова закружилась.
Я взял увесистый желтый конверт с сургучной печатью. Открыл.
«Дмитрий Александрович. В конверте причитающееся вам жалование за месяц плюс надбавка сверху. Благодарю вас за всё. И прошу не искать ни меня, ни Катю. Вы всё равно не сумеете нас найти. Так будет лучше для всех.
Печорская Е. А.»
И больше ничего.
Конверт вывалился из рук, на пол посыпались ассигнации. Похоже, княгиня довольно щедра. По крайней мере на билет до Петербурга и новый костюм мне хватит.
Потом я молчал, а Макар пытался напоить меня чаем, бормоча, что всё наладится. Косился сочувственно, раз за разом приглаживал бороду, но не расспрашивал. На свет заглянула Дарья, но и она знала не больше уже сказанного, лишь дополнила, что перед отъездом княгини Кузьма тоже попрощался и ушел в чащу. И с тех пор не возвращался.
Переночевав в Околицах, я бросился к мужику, который отвез на телеге княгиню и Катю в Йеск. Но он знал немного: высадил пассажирок у крошечной местной станции вокзала, да и поехал обратно. Спустя недели никто не назвал направление, в котором купили билеты женщины. Никто их не запомнил и не смог дать мне хоть какую-то подсказку. Или не захотел. Все-таки мужик в старомодном костюме, с бритым затылком и полубезумным взглядом едва ли внушал хоть каплю доверия.
Я вернулся в Околицы, снова бродил вокруг сгоревшего пансионата, пытаясь найти хоть одну зацепку и погружаясь в отчаяние. Никто не знал, куда уехала Катерина. Никто ничего не знал. Сильно похолодало, я мерз в чужом костюме, но едва ли замечал это. Деньги, оставленные Печорской, таяли, я понимал, что надо уезжать. Возвращаться в Петербург. Там ждал Костя и Тимофей, которые тоже надеялись на мою помощь…
Когда я покидал тайгу, пепелище «Золотого луга» засыпал ледяной дождь, медленно переходящий в первый снег…
… И вот спустя полгода Катерина нашлась. И не узнала меня. Она смотрела и видела лишь незнакомца. Проклятый змей взял свою плату: вернул мне жизнь, но забрал то, что было ее ценнее.
Вероятно, мой взгляд смутил девушку, Катерина слегка попятилась. А Печорская выступила вперед, словно пыталась закрыть своим вдовьим платьем воспитанницу. Княгиня проигнорировала тему бала и явилась в черном.
– Катерина, познакомься, – резко сказала она, не сводя с меня острого, предупреждающего взгляда. – Граф Волковский, Дмитрий Александрович. Мой давний… хм… друг.
Я поднял брови, глянул удивленно. Но промолчал. Печорская продолжила, глядя на меня со значением и как показалось – скрытой мольбой.
– Катерина Юрьевна. Моя… дочь.
Я молчал слишком долго, пауза затянулась, и Катя отодвинулась еще дальше. Верно, я напугал ее. Представил, как выгляжу со стороны: мрачный хромой мужик, пожирающий ее взглядом.
Я заставил себя отвернуться и посмотрел на Печорскую.
– Какая неожиданная встреча, Елизавета Андреевна. Не поверите, но я вспоминал вас буквально вчера. Или даже сегодня! – многозначительно произнес я.
– Рада видеть вас в добром здравии, Дмитрий Александрович.
– Да уж. Чего нельзя было сказать при нашей последней встрече, не так ли? Знаете, я сильно… удивился, когда пришел в себя.
Возле Катерины остановился прислужник, и девушка отвлеклась, рассматривая бокалы. Печорская, пользуясь заминкой, сжала острыми пальцами мой локоть.
– Дмитрий, не надо, – тихо произнесла она. – Я понимаю ваши чувства… Но я все вам объясню. Позже.