– Родственники по маминой линии были раскулачены когда-то, но в советские времена им удалось получить себе шато в управление. А в девяностые возвратить в семью. Знаю, что мой прапрадед был расстрелян за попытку сохранить его в собственности.
Подошедший с подносом блюд официант прерывает рассказ. Сервирует под шум дождя и джазовую мелодию стол, давая возможность переварить услышанное, а ей перевести дух. Прикрыть глаза и тихо выдохнуть.
Судя по всему, Василиса только сейчас понимает свою осечку. В чертах милого личика, еще хранящего отпечаток детской наивности, замечаю проскользнувший страх и боль.
Такую боль, какая несвойственна детям. Да и не всем взрослым понятна.
Как это возможно? Я не видел даже заметки в старых новостях о гибели владелицы крупнейшей отечественной винодельни. А Василиса нигде и никогда не упоминала об этом. Может, действительно оговорилась?
– Ладно, признаю… – аккуратно начинаю, разрезая слабопрожаренный стейк. – Ты меня запутала, Василиса. Шато, и правда, прекрасно. И ты явно в него влюблена. Только вот… дома что-то не так?
Василиса смотрит в залитое дождем окно, где смутно угадываются очертания собора. Не притрагивается к еде, лишь нервно крутит в пальцах вилку; не скрывает легкую тоску в голосе, что звучит теперь тише, словно из самой глубины океана воспоминаний.
– Весьма прозаичная история. Четыре года назад мама попала в ДТП. Несчастный случай. Она ехала с водителем по трассе из Сочи. И ночью они столкнулись с фурой, вылетевшей навстречу. Не выжил никто, – шепотом заканчивает девушка.
Еда больше не лезет в глотку.
– Никто не знает. Отец много заплатил журналистам. Знаешь, что они потом сказали? Это просто ДТП… Никакой сенсации. А в морге сказали, что в авариях через день кто-то умирает или калечится. Тогда… В новостях прошла лишь заметка, что на каком-то километре трассы водитель легкового автомобиля и его пассажирка погибли. Вот и все.
На смену желанию обладать приходит кое-что другое. Единственное, что способно отодвинуть на задний план сгущающую кровь страсть.
То, что невозможно подделать.
Накрываю девичью руку своей, заставляя Василису положить вилку на стол. Несильно сжимаю тонкие пальцы, глядя, как она снова поворачивается ко мне. И все, чего хочется теперь, – обнять и спрятать ее от всего гребаного мира. Забрать себе и никому никогда не отдавать.
Но это сиюминутное желание, сотканное из жалости к живому человеку, познавшему горечь потери, восхищения ее кардинальным отличием от Кая при кардинальном сходстве жизненных линий (ведь они оба в юном возрасте лишились матерей, а в восемнадцать остались один на один со взрослой жизнью), из плотского желания в конце концов.
Это все – просто эмоции. Они мимолетны. Они капризны. Они чертовски непредсказуемы. Перекраивать планы, поддавшись порывам, как минимум глупо. Это не сказка, не роман, не фильм с одной предсказуемой концовкой и двумя слагаемыми в виде героя и героини. Это жизнь. А в жизни слишком много переменных.
Однако нежность вперемешку с благодарностью в блестящих зеленых глазах, что смотрят, кажется, в самую душу и видят насквозь – со всеми желаниями, страхами и сомнениями, – вдруг из самого нутра вырывают слова извинения.
– Прости, я…
– Не извиняйся! – Мы словно поменялись местами, и теперь Василиса улыбается, чуть склонив голову вбок и сжимает мои пальцы. – Ты просто не знал мою маму. Она… была необыкновенной. Как бы объяснить?.. Когда мы читали «Русалочку», ходили на море. В эту бухту с видео. Мама говорила, что она тоже когда-то станет морской пеной. А значит, даже если что-то случится, мы всегда сможем с ней увидеться. Маме было тридцать восемь, когда я родилась. Слабое здоровье, она пережила химеотерапию. Так что… уже в средней школе я многое понимала. И… она ни за что не хотела бы, чтобы я грустила из-за нее. Или вообще из-за чего-либо. Она… всегда была на моей стороне, поддерживала и…
– Любила в тебе упрямство?
– Да.
– Ты похожа на нее?
– Копия. Сейчас.
Не убирая руку с моей ладони, свободной снова тянется за телефоном. И в этот раз в пару секунд открывает фотографию. Молча подвигает айфон ко мне.
Я сам ее отпускаю. Беру в руки телефон, и подношу ближе к глазам, не веря в то, что вижу.
На экране – снимок старой пленочной фотографии. Чуть засвеченной, обычной бумажной фотографии формата А4. Без фильтров, цветокоррекции и ретуши. Желтоватое от времени, цветное, но изображению немного не хватает резкости.