Все это подмечаю неосознанно, чисто из-за профдеформации. На деле смотрю, не моргаю, на смеющуюся молодую женщину, разверную полубоком к объективу фотоаппарата. Она в легком нежно-сиреневом платье, с собранными в низкую прическу волосами. Счастливо улыбается своему спутнику. Смотрит весело из-за плеча, словно вот-вот что-то скажет. Что-то, отчего фотограф бросит фотоаппарат и подхватит ее. Закружит в объятьях и поцелует.
– На маме многое держалось, – продолжает тихо Василиса. – Если говорить о бизнесе, то это очень… масштабно. Отель. Ресторан. Винодельня. Партнеры. Меня до смерти все это пугает. Я не согласна со многим, что делает папа, но это сложно. Во многом для него мои слова – воздушные замки. А вот мама любила мечтать грандиозно.
Сходство поразительное.
Но моя спутница моложе, чем девушка со снимка.
Ее мама. И, должно быть, по ту сторону камеры отец. Миг, запечатленный в картинке, – целая жизнь для ее героев. Какое-то событие.
– Невероятно красивая, – все еще не в силах вернуть ей телефон, тихо выдыхаю. Хочется рассмотреть каждую деталь, чтобы впервые за пять лет перенести увиденное на холст.
Василиса
Между нами пропасть.
Пропасть из семи лет. Долгих, длинных семи лет.
Он водил девушек по ресторанам, когда я водила за нос учительницу физкультуры. Он собирался жениться, когда я собиралась из школы к репетитору. Он был влюблен. Любил. Любил по-настоящему. Так, как мне и не снилось.
Пропасть из тысячи километров. Тысячи – между югом и севером. Между севером и Европой. Мы пересеклись в городе белых ночей как две прямые, и точка пересечения – всего лишь крошечная точка на линиях наших жизней.
Тогда почему я не чувствует этой пропасти? Где они, эти года и километры? Отчего с ним так легко? Так хорошо? Спокойно и нестрашно. Почему у меня чувство, что мы знакомы уже очень давно? И рядом с ним не хочется быть или казаться старше – совсем наоборот. Не стыдно признаваться в страхах и сомнениях, хочется знать его мнение обо всем на свете, хочется, чтобы он еще как-нибудь дотронулся или посмотрел, или…
Я не могу не замечать – его тоже тянет ко мне. Или нет? Или снова вижу то, чего нет?
Не тянет ли его, на деле, к бледной копии бывшей любви? Или ему хорошо именно со мной? Или я снова спешу нацепить розовые очки и очароваться ничего незначащим обедом?
Третий раз наступить на те же грабли невероятно страшно.
Мне нужно что-то сказать про Кая? Объяснить… Или если это не свидание, то и объяснять ничего не требуется?
Вопросы нестройным хором – каждый громче предыдущего – звучат в голове, когда одним словом Виктор прерывает закручивающийся вихрь сомнений.
– Поешь. – Вернув телефон, бросает на меня нечитаемый взгляд. – Я тебя заболтал совсем.
В тишине проходит пара минут. Он нарушает молчание первым.
– Страх перед масштабами – это нормально. В любом возрасте. – Вик заканчивает с мясом и разливает чай. – Извини, если я снова задену, но… что с отцом? Он сейчас всем занимается или здоровье не позволяет?
Вопрос вполне закономерен и логичен, но для меня это и есть больная тема.
– Папа…
Тяжело вздохнув, кладу вилку в пустую тарелку, а он пододвигает чашку с чаем. Свежая мята помогает собраться с мыслями и кое-как начать.
– После того, как мама ушла, папа похоронил себя вместе с ней. Я заканчивала одиннадцатый класс. Не могла оставаться дома из-за него, потому что в какой-то момент казалось, что я потеряла обоих родителей. Я повела себя эгоистично, бросив его. Но просто… не могла быть там. И не могла смотреть, как умирает шато… Гостей было все меньше, бизнес рушился… В то лето даже урожай был скудный… Но самое главное – здание. Оно до сих пор разрушается… Может, просто время берет свое. И я просто… просто… сбежала так далеко, как могла. Сейчас дела лучше, но папа боится изменений.
Не верится, что сказала это все вслух.
Так давно кипела боль и вина внутри, так давно хотелось поделиться – только всегда что-то останавливало. Всегда! Но не в эти минуты.
Настал его черед смотреть в окно. Дождь почти закончился, капли больше не барабанят по стеклу, и вид на город открывается самый красивый. Открыточный.
В молчании, не зная, как продолжить, допиваю свой чай.
– Это все больше и больше похоже на насмешку судьбы. – Тень горькой улыбки скользит на его губах. – Еще пять минут назад мне казалось, что у вас с Каем много общего, но теперь… Я тебя понимаю. Я сделал то же самое, едва Каю исполнилось восемнадцать. Сбежал от… всего. Из галереи, дома, из города. От брата, который вообще ни в чем не был виноват. И, видимо, сейчас пожинаю плоды трусости.
Вытянув ноги под столом, мужчина усаживается удобнее: откидывается на спинку стула, увеличивая расстояние между нами, и засовывает руки в карманы брюк.
– Так что… – криво усмехается, глядя на прохожих за окном, – мы оба сбежали от тех, кому были нужны. Но если в твоем случае отец нужен был тебе, и должен был поддержать тебя, просто обязан, то в моем… Мне оправданий нет.