Он не раз размышлял о грядущем Сибири, но с некоторых пор почему-то не связывал его с многочисленными декретами и реформами большевиков. Ведь чего только не наобещали большевики мужикам, а Сибирь как жила в притеснении, так и живет. Не надеялся Сашка и на стихийные местные восстания — от них мало проку, власть достаточно сильна, чтобы их по очереди прихлопнуть, как мух. Единственною силой, способною завоевать Сибирь и навести в ней порядок, он считал белые формирования в Маньчжурии и Монголии. Там и стойкие солдаты, и способные на крупные военные операции офицеры, и образованные специалисты, которым стоять у руля новой власти. А участие в банде рисовалось ему как одна из временных форм помощи белому движению. Это участие непременно зачтется ему, когда воцарятся в Сибири мир и благоденствие.
— Хочешь ко мне в адъютанты? — неожиданно спросил Иван, заглянув Сашке в его шалые глаза.
— Это почему же я? — не зная, радоваться или печалиться этому предложению, спросил Сашка.
— Ты грамотный. И если бумагу какую отправить…
— Бумагу можно.
— Понятие у тебя должно быть, что идти взапятки нехорошо. На пулю налетишь ненароком, — откровенно припугнул Иван.
— Само собой, — сдавленным голосом проговорил Сашка.
Они посчитали, что договоренность между ними уже состоялась. Обоих сейчас устраивало такое сотрудничество. А Сашка понимал, что из положения адъютанта можно извлечь со временем немало выгод, и поэтому, боясь, чтобы Соловьев случайно не передумал, сказал:
— Людям бы объявить, не то посчитают самозванцем…
— Объявлю, а как же! Фамилию говори.
Сашка вскинул голову — встряхнулись кольца волос, выбившиеся на лоб из-под шапки.
— Фамилия у меня самая обыкновенная, — и, немного помолчав, с ухмылкой добавил: — Соловьев я. Одна у нас фамилия.
— Брось брехать-то, — сдержанно проговорил Иван. — Смех до плача доводит.
— Не брешу.
— Брось ты! — все еще не верил атаман.
Сашка опять усмехнулся и вдруг осенил себя широким крестом:
— Истинный бог — Соловьев.
— Документы!
— Документы в Думе.
— Ну, коли так, — сказал Иван, — то это — непорядок. Надо, чтоб люди нас отличали.
— То есть — различали? — угодливо уточнил Сашка. — Это можно, Иван Николаевич. Благородные так и делали: одного называли, скажем, первый, а другого второй. Вот я и стану Соловьевым-вторым.
— Не. Не, — немного подумав, возразил Иван. — Зачем двое Соловьевых? Не надоть. Ни к чему.
— Может, и не надо, — усомнился Сашка.
— Ты помоложее меня и чином вроде бы понижее. Значит, быть тебе Соловьенком! А? — сказал Иван.
Сашка сперва растерялся, а затем, опомнившись, подивился изобретательности атамана.
А после обеда, уйдя в крошечную запущенную комнатенку, где им никто не мешал, они долго и обстоятельно говорили о трудной жизни в селах: о продразверстке, вызывавшей недовольство крестьян, особенно кулаков, о жалобах в волисполком на самоуправство партизана Сидора Дышлакова и некоторых других бывших командиров местных отрядов, которые, глядя на Сидора, не очень-то считались с новыми порядками, о высоких ценах на необходимые товары. Сашка знал всю подноготную деревенской жизни, чем еще больше понравился атаману.
— Комбата Горохова видел? — сухо спросил Иван.
— Не довелось.
— Вот до кого хочу добраться, — Иван с остервенением принялся обкусывать ногти. — Есть крайняя нужда поговорить с комбатом. Вот как с тобою.
В Иване теперь бушевала не только его неприязнь к властям, но и обыкновенная мужская ревность. Доносили, что комбат уже не однажды встречался с Татьяной, и Ивану становилось жалко себя. Татьяна вроде бы не принимала настойчивых ухаживаний Горохова, но это пока что сегодня, а завтра может принять, всяко бывает. Нельзя допустить такого, потому как будет и на его, Ивановой, улице праздник. Когда Иван в открытую вернется домой после нового переворота, Татьяна поймет, чего стоит Ванька Кулик. Конечно, Настю придется оставить, но она баба видная, бойкая, отыщет себе кого-то другого, а то и так проживет, вольно, живут же другие. А чтоб не очень убивалась, даст ей Иван отступного на обзаведение хозяйством.
— Нужен комбат. Позарез. Понял, Соловьенок?
— Как не понять. И Марейка вот что-то не едет…
Сашкина потеря обнаружилась на третьи сутки. Они явились сами, только теперь уже в седле сидела Марейка, а Мирген — на широком крупе коня, обхватив Марейкины груди. Это ей, как видно, нравилось, она кокетливо похохатывала, заигрывая с Миргеном.
— Слазь! — почувствовав измену, взялся за повод Сашка. Он пыхтел, еле сдерживаясь, чтоб не стащить ее с седла и не обругать при всех самыми последними словами.
Марейка удивленно посмотрела на него, словно видела впервые, и перевела взгляд на Миргена.
— Не боись, — сказала она Миргену, продолжая сидеть в седле.
Тогда Сашка, до крайности возмущенный происходящим и все-таки боящийся скандала — Марейка-то как-никак родственница атамана, — напустился на выжидательно притихшего Миргена.
— Да ты убери лапы! Убери! Невеста она мне!
