Костя внешне здорово походил на белогвардейца. На нем был новый офицерский мундир, казачья фуражка с трехцветной кокардой и всамделишный георгий на груди. Станица знала, что кокарда и георгий взяты у Григория Носкова: крест он получил за конную атаку в Карпатах и дорожил им, хотя его и уговаривали в сельсовете сдать властям царскую награду или публично забросить в Белый Июс, чтоб духу ее не было. А раз уж не сдавал георгия, то держал при себе и кокарду, тем более, что на ней остался след от австрийского палаша — может, она и спасла Григория от верной погибели.
Правда, в своей роли Костя пережимал. В неположенном месте дал под зад пинка командиру красного отряда, и публике стало непонятно, за что же офицера поставили к стенке: за его эксплуататорскую сущность или за пинок. А еще Костя нет-нет, да и подмигнет своим дружкам в публике, что вот, мол, какие номера тут откалываю, полюбуйтесь, товарищи. На публику эти подмигивания вообще-то не оказывали большого действия, а Татьяна, это сразу заметил Дмитрий, сердилась.
В классе и коридоре пахло чесноком и махорочным дымом. Сколько мог вместить класс, столько он и вместил, даже чуть больше. Ребятня ползала, вздымая пыль, прямо в ногах у артистов. Председатель Гаврила был суфлером, он время от времени останавливал представление и трепал казачат за уши, ловко отвешивал им подзатыльники.
Вдруг в самый разгар действия начала нестерпимо чадить и погасла лампа. И такой шум поднялся со всех сторон, такая началась возня, что ничего нельзя было понять и нельзя было никуда протиснуться, можно было только сидеть, терпя толчки и тычки, удары наотмашь, чтобы тебя ненароком не задавили и не стоптали.
Вскоре лампу зажгли и спектакль пошел дальше. Вместе со всеми Дмитрий рукоплескал красному флагу с золотым серпом и молотом, который, приподняв над головами, торжественно вынесли на сцену. Зрелище развернутого флага всегда волновало Дмитриево сердце, и когда возбужденная игрой Татьяна, с красными пятнами на щеках, едва успевшая снять грим, махнула ему рукой со сцены, Дмитрий не удержался и громко крикнул ей:
— Молодцы!
Люди, разом высыпавшие на улицу, шумно обсуждали спектакль, в нем было много нового, революционного, что было близко им, что уже вошло или начинало властно входить в их не столь уж богатую событиями жизнь. И сама театральная затея Татьяны казалась теперь Дмитрию особо значительной и очень нужной для дела, которому он вот уж сколько лет отдавал себя целиком.
Дмитрию вспомнился разговор с Татьяной, когда она просила написать или помочь написать пьесу. Тогда он, не подумав, отмахнулся от ее просьбы, сославшись на занятость отрядными делами, а выходит, зря. Как большевик, он обязан воевать с тяжелым прошлым народа не только винтовкой и наганом, но и словом своим, своей убежденностью.
В толпе, будоражившей ночь громкими восклицаниями, шутками, смехом, Дмитрий приметил крупную голову Григория Носкова, но тут же она слилась с другими головами и потерялась. А когда Дмитрий дошагал до первого переулка, опять увидел Григория, тот прикуривал у кого-то из станичников. При вспыхнувшем огоньке на миг вырисовались круто изломанные мохнатые брови.
Дмитрий подождал Григория, и дальше они пошли вместе. Шагали ходко, размашисто. Дул ветерок, дышалось легко, весело поскрипывал под ногами голубоватый снег. Догнали одну компанию, затем другую, и Григорий, поправив шерстяной шарф на груди, сказал с нотками восхищения:
— Ны. Ох, и учительша!
Дмитрию было приятно слышать эту скупую похвалу Татьяне. Но он ответил сдержанно, стараясь не выдать настоящего чувства:
— Станичники довольны.
Григория, видно, не устраивала такая уж обыденная, чуть ли не равнодушная, как ему показалось, оценка представления. Повернувшись боком к ветру, он принялся, распаляясь от слова к слову, рассуждать о смысле увиденного. Ведь главное — не само представление, даже не интерес к нему, а то, чтобы человек уходил со спектакля с полной ясностью, что так будет со всеми, кто пойдет против трудового народа. И богатеи должны намотать на ус, что сила отныне не у них, а у нас. Вот почему надо благодарить Автамонову дочку, хоть она вроде бы и натуральная кулачка.
— Это почему же она кулачка? — спросил Дмитрий, останавливаясь и придерживая Григория.
— По происхождению. А кто же она?
Пропустив голосистую, шуструю ватагу молодежи, двигавшуюся от школы, Дмитрий сказал с плохо скрываемым раздражением:
— Учительница.
Григорий встал спиною к ветру и хмыкнул:
— Ны. А ест она опять же с чьего стола? Медовые пампушки, каральки всякие.
Дмитрий чувствовал, что в словах Григория была известная доля правды, она, эта доля, и мучила Дмитрия, особенно когда он думал о Соловьеве. Если Татьяна не сама помогала Соловьеву, то знала о помощи и не сказала ни ему, комбату, ни председателю сельсовета. И эта, пусть даже малая толика правды заставила его не продолжать спор с Григорием, а закруглить начатый разговор:
— О людях надо судить по делам.
