Григорий щелчком бросил окурок. А когда опять зашагали по быстро пустеющей улице, на которой теперь были видны лишь отдельные темные фигурки, он сказал, подвинувшись к Дмитрию:
— Знать, много прольется кровушки. Жуть.
— Какой кровушки? — медленно проговорил Дмитрий. — Ты по существу вопроса…
— А что по существу? Ванька Кулик озорует. Вот дело-то какое!
Что ж, комбату это уже известно. В первые дни после копьевского убийства Дмитрий догадывался, что это дело рук дружков Соловьева, теперь же ему, да и всем, стало понятно, что руку убийцы направлял Иван. А этот налет на Думу, когда разогнали всю волостную милицию? Или взять последний кровавый факт: зарублено шестеро рабочих-приискателей, обезоружена охрана Ивановского рудника. Расправой же, как точно установлено, командовал волостной писарь, добровольно ушедший к Соловьеву.
— Боюсь я, — сказал Григорий и полез в карман за кисетом. Но вспомнив, что спичек нет, а кресала тоже и что Дмитрий не курит, огляделся и вздохнул.
— Чего боишься?
— За новую власть боюсь. Не сдюжит она. Жуть.
В окнах изб то вспыхивали, то гасли призрачные огоньки. На краю села, у кладбища, застучали по мерзлой земле колеса. Кто-то ехал по-летнему, на телеге. И на барабанящий колесный стук хором взлаяли в том конце станицы собаки.
— Маракую, что Ванька не сам по себе. Всюду белые копят немалую силу, — дрогнувшим голосом продолжал Григорий.
— Верь брехне! — сказал Дмитрий. — Кто распускает ее? Враги наши, кулачье!
Сказал Дмитрий это и снова невольно метнулся мыслью к Татьяне. Но ведь она не ждет белых, хотя, может быть, и сочувствует тому же Соловьеву. И Дмитрий облизнул губы, ставшие вдруг сухими, и произнес не то, что хотел сказать, а то, что пришло к нему само собой:
— Подавай-ка, товарищ Григорий, заявление в партию. Я за тебя поручусь.
— Как люди, так и мы. Пошто не подать, — не очень уверенно сказал Григорий.
— Значит, подавай.
На том и расстались, Григорий юркнул в проулок к своей избушке. А назавтра, ни свет ни заря, взъерошенный, с синими тенями на лице, прибежал к комбату и признался:
— Ны. Тошно.
— Это почему же?
— Намолол тебе лишнего.
— Что намолол?
— А все. Про Татьяну да и прочих.
— Испугался? — хмурясь, спросил Дмитрий.
— Ны. Тошно — и все тут.
Эти слова не выходили у комбата из головы. В самом деле, что могло случиться с Носковым? Бедняк, активист, он вдруг заюлил, стал отказываться от совершенно справедливой позиции.
Ища ответ на эти и многие другие вопросы, Дмитрий собрался было к Гавриле, но в квартиру к комбату неожиданно ворвался Сидор Дышлаков. Поскрипывая хромовыми сапогами с высокими голенищами, от которых начинались пузыри галифе, он заглянул в окно, прошел на середину комнаты и поздоровался запросто, как со старым другом.
— Я, — сказал он, — приехал по службе. Обговорить надо, как мы совместно будем ловить Ваньку Кулика. Пора пресечь паскудную контру.
Дмитрий собирался обедать и пригласил Дышлакова за стол. Партизан согласился, пригладил ладонью волосы, сел напротив комбата.
— Жить стало невмоготу, — сказал он.
Действительно, выглядел мрачновато. Во всем облике его была сейчас какая-то неуверенность, скованность. Видно, не прошел даром урок, преподнесенный ему Соловьевым.
Дышлаков решительно отодвинул в сторону черный чугун с картошкой, стоявший между ними, словно этот чугун мешал им понять друг друга, и сказал, тупо глядя в стол:
— Трудно, стал быть. Мы ба давно поставили крест на Ваньке, да ты волокитишь, комбат, крутишь. Постой, дай мне договорить. Не шумитя. — Он поднял взгляд на чуть привставшего Дмитрия. — Если собрать отряды самообороны, то можно прочесать тайгу…
— Да разве прочешешь? — недоверчиво усмехнулся Дмитрий.
— Прочешу! Как на духу говорю.
— Что ж, попробуем. Я не возражаю, — наморщил лоб комбат.
— Еще, значит, надо арестовать всех сродственников бандитских.
— Этого мы с тобою никак не сможем. На это есть ГПУ, есть милиция.
— Вон что поетя! А я супротив! — Дышлаков грохнул кулаком по столу. — Определенно!
Они ели молча, посапывая и причмокивая. Затем Дышлаков вытер руки о свои красные галифе, нервно прошелся по комнате и с вызовом повернулся к Дмитрию:
— За мною все пойдетя!
— Командир батальона я, — сдержанно напомнил Дмитрий.
Сильными крестьянскими руками Дышлаков оперся о стол, нижняя челюсть его враз отвалилась, открыв рот, усыпанный крепкими зубами.
— Но что сотворил? Что?
— Как что! Мы встретили соловьевцев. Обстреляли.
— Под Чебаками? — расхохотался Дышлаков. — Так разве то встреча! Война кровь пьет!
— Ух, и прыток же ты, Дышлаков.
Партизан недовольно покрутил рыхлым носом, что-то быстро соображая, затем с жесткостью сказал:
— Супротивников стрелять надоть, определенно! А ты кого пожалел? Автамона, заядлого врага мирового пролетариату!
Дмитрию не хотелось ругаться, поэтому он спокойно предупредил Дышлакова:
— Давай по-хорошему. Зачем приехал?
— Мое дело. Может, хочу выяснить боевую обстановочку.
— Что ж, попробуем выяснить, — с подчеркнутой серьезностью ответил Дмитрий.
