Мирген потянул было к себе свои коричневые от загара руки, но Марейка упрямо вернула их в прежнее положение. Сообразив, что все это смешно и даже глупо, Сашка немедленно повернул к мировой:
— Лучше скажите, где были.
— Там, — неопределенно кивнула Марейка и опять предупредила Миргена: — Не трусь.
Мирген сладко морщился в занесенный тучами котел неба и говорил тихо и значительно, словно открывая секрет:
— Вот мы и приехали. Мимо водки и мимо девки как пройдешь?
Сашка не знал, что делать. Уговорить Марейку вряд ли удастся, да и от людей стыдно упрашивать ее — она же его, Сашкина, невеста или даже жена, раз уж была свадьба. И он решил обратить все в шутку.
— Ну, хватит.
Из дома на крыльцо в одной рубашке вышел Иван. Расцвел в улыбке, потому что обрадовался прибывшему Миргену, но все ж спросил сердито:
— Где был?
— Оказывается, поехали по орехи. Пришлось мал-мало завернуть в улус.
— Что-то долго заворачивал, — язвительно заметил Сашка.
Марейка капризно надулась:
— Иван Николаевич, я… Миргену жена.
— Оказывается, верно, — Мирген почесал свою крупную голову. — Она со мною спала. Ладно было.
И тут же он в подробностях рассказал, как увез Марейку в родной улус и как там пили вино, и как в юрте своего брата на кошме в первую ночь сделал ее бабой.
— Позвольте, что ж это! — взвизгнул уязвленный Сашка, до хруста сжимая кулаки.
Настя заголосила:
— Тюха ты, Марейка! Ох, тюха!
Марейка вообще не очень-то слушалась тетку, и на этот раз она пропустила ее замечание мимо ушей. Но чтобы как-то выкрутиться перед хмуро молчавшим атаманом, сказала:
— Мы в церковь пойдем, Иван Николаевич. Повенчаемся. Правда, Мирген?
— Правда.
— Крещеный ли ты, Мирген? — раздраженно спросила Настя, спускаясь с крыльца.
— Не знаю, оказывается. Отец в церковь ехал, пьяный был, спать захотел, и, говорят, потерял меня.
— Басурманин. Живи с ним, — вздохнула Настя и показала на Сашку. — Шалава ты, шалава!
На ночь тетка увела племянницу в свою комнатку и положила спать на топчан рядом с собой. Мирген не возражал, Сашка тоже. Соловьенок, и никто другой, — единственный законный супруг у Марейки. Но кому пожалуешься в банде? Атаман, например, не хочет ввязываться в спор. Ну, а тетка? Послушается ли ее Марейка?
В школе горела двадцатилинейная лампа, подвешанная к потолку посреди самого большого класса, желтый пучок огня, словно живой, вздрагивал и поднимался в закопченном стекле, когда кто-то распахивал входную дверь. А люди сновали по коридору то и дело, не привыкли они, как квочки, подолгу высиживать на одном месте. Какой-то хозяйке, глядишь, пора помешать квашню, другая забеспокоилась, не убежала ли в печи кулага, за третьей с матерками пришел пьяный мужик. А молодые казаки вели себя еще беспокойней: целыми компаниями вываливались курить на вольный воздух. А кого вдруг пристигала нужда, те пулею вылетали во двор, ступая куда попало — по головам, так по головам.
В школе показывали революционный спектакль, который с самой весны ждала вся станица. Представление называлось «Поломанное колесо», пьесу написала сама Татьяна. А пьеса была про то, как у телеги, на которой отступал белогвардейский офицер, на раскате вдруг рассыпалось колесо, и как того офицера партизаны брали в плен, наспех допрашивали и пускали в расход.
Татьяна играла в спектакле молодую офицерскую жену. Начерненная и нарумяненная так, что ее трудно было узнать, тем более, что от жары краска с лица потекла разноцветными змейками, Татьяна повергла станичников в удивление. Ей долго хлопали, ею громко восхищались, вслушиваясь в ее томный, несколько странный голос: да точно ли это она?
Дмитрий с удовлетворением потирал потные руки, отмечая про себя, что играет она не хуже московских артисток, которых он ходил смотреть дважды, когда был в Москве. Она в растерянности как угорелая металась по сцене, не зная, куда деться от партизан, затем обвивала шею мужа тонкими гибкими руками и вздыхала, и плакала безутешно. У нее все получалось, все выходило трогательно, как и должно быть. Публика стенала и сочувственно подвывала ей: хоть и подлая офицерша, а все ж она живой человек.
Зато офицера станичники нисколько не жалели, потому как был он отъявленным карателем и пьяницей. А играл его ординарец комбата Костя. Тоже играл голосисто и в общем-то ничего. До этого Костя с утра до ночи пропадал в школе на репетициях, и Дмитрий завидовал ему, что он постоянно общается с Татьяной, а сам Дмитрий никак не может увидеть ее. Идти в школу он не решался — знал, что все догадаются, зачем пришел, и опять понесется молва по станице, а этого комбат не хотел, это, как казалось ему, в корне снижало его авторитет.
