– И что, например? Что ты не можешь жить без него? – в отчаянии крикнул ему в лицо Джон, поднимаясь с дивана, чтобы освободиться от хватки его рук. Затем он продолжил: – Знаешь, те диснеевские фильмы, которые ты любил смотреть по вечерам в субботу? Я их не переношу. Но они нравились тебе, и мне было этого достаточно. Я говорил себе, если что-то делает тебя счастливым и стирает с твоего лица, даже ненадолго, эту вечную печаль, оно стоит того. Быть всегда пассивом, когда мы занимаемся сексом? Да, именно сексом, любовью мы с тобой никогда не занимались, так ведь, Блейн? Это не по мне, быть всегда и только снизу, но ты не шёл на это. По крайней мере, не со мной, ты недостаточно доверяешь мне, но, лишь бы быть с тобой, я уступил тебе и в этом. Мне всё равно было хорошо с тобой. «Stormy»? Ненавижу эту песню до глубины души, но я записал её, потому что понял, что она для тебя очень много значит, и только теперь я понимаю, что это, вероятно, потому, что написал ты её для Курта. Я аннулировал себя ради тебя, Блейн! Это я разглядел тебя за стеной твоей боли и ждал, а затем пришёл к тебе; и это я делал всё, чтобы заставить тебя выбраться из тьмы; я знаю, чего ты стоишь, и это я был рядом, делая всё для тебя! Но ты всё равно хочешь его. Всегда его. А что, блять, он сделал для тебя, а? Что? Вычеркнул тебя из памяти и трахался с твоим лучшим другом? Да, я и об этом знаю, хоть ты мне никогда не говорил, – сказал Джон, заметив ошарашенный взгляд Блейна. – Потому что, в отличие от тебя, я захотел выяснить, что делало тебя таким печальным и уязвимым. Пьяный Джефф чертовски разговорчив... Только я не сообразил, что тот парень – это Курт. Даже если начал догадываться об этом в тот самый момент, когда застал его здесь с тобой.
– Джон, мне...
– НЕТ! Если ты сейчас скажешь, что тебе жаль, клянусь, я ударю тебя, Блейн! О чём ты сожалеешь? О том, что использовал меня? Что обманывал? Лгал? О чём именно ты сожалеешь?
Это не было правдой.
Блейн не сделал ничего из этого. Не намеренно, во всяком случае. Но только сейчас он понял по-настоящему, что для Джона всё было именно так.
Поэтому он сказал:
– Я сожалею обо всём этом.
Потому что он прекрасно знал, каково это, чувствовать себя так. И никогда бы не хотел, чтобы кто-то испытал это из-за него.
– Будь честен со мной хоть раз, Блейн. У меня никогда и не было настоящего шанса с тобой?
– Да, Джон, да, конечно, был. Ты... ты подходил мне. Но, как сказала мне однажды одна мудрая дама, не мы выбираем любовь. Это любовь выбирает нас, – сказал Блейн, и в его памяти отчётливо всплыл голос и светлая улыбка миссис Бингли. – Я не понял тогда, что она имела в виду, но теперь знаю... Отчасти, и благодаря тебе, хотя понимаю, что тебе не хочется этого слышать. Несмотря на всё, что с нами случилось, и, несмотря на то, что нам обоим пришлось выстрадать, я по-прежнему принадлежу Курту, а он мне, и так будет всегда. И я хочу дать нам шанс, я должен был сделать это сразу, оставшись в Нью-Йорке, чтобы бороться за него. И это единственное, о чём я сожалею. И мне жаль, что вместо этого я позволил себе иллюзию о нас с тобой, в надежде, что что-то изменится.
– Нет, нет... всё может измениться, Блейн. Выслушай меня. Всё может измениться и стать другим, у нас всё получится, если только мы оба постараемся, – прошептал Джон, опустился на колени и, положив руки на ноги Блейна, наклонился, чтобы поцеловать его, сначала лишь легко коснувшись губ, а затем попытавшись углубить поцелуй.
Но Блейн этого не позволил. У него разрывалось сердце, но он больше никогда не стал бы играть с чувствами другого, чтобы узнать, сумеет ли забыть Курта.
Он уже проходил это и прекрасно знал исход.
Всегда побеждало то, что связывало их с Куртом.
Джон попытался ещё немного, а потом просто отстранился и опустил голову, расплакавшись.
– Всё кончено, всё кончено… – повторял он сквозь слезы.
Блейн ничего не сказал, а лишь прижал его к себе, чтобы позволить выплакаться, в ожидании, что вернётся гнев. Тогда, возможно, придёт черёд обид и оскорблений, но Блейн готов был принять их безропотно. Он знал, что заслужил их.
А после они оба будут свободны, действительно свободны, от этой агонии. Свободны признать правду.
Всё было кончено, да.
Но, на самом деле, ничего никогда и не начиналось.
Сказать, что Эрика обожала куклу, которую Бас подарил ей, было бы преуменьшением.
С момента, когда они с Тэдом заехали в отель за ней и Фейт, чтобы повести их в ресторан, девочка ни на мгновение не выпустила её из рук и уже решила, какое имя ей дать.
Мадлен, имя мамы Бастиана, с которой он вскоре собирался познакомить дочь. Когда Фейт спросила, уверен ли Себастиан, что стоит это делать, он просто ответил, что хочет быть уверен в том, что кто-то из его семьи позаботится о дочери в случае, если с ним что-нибудь случится. И из Мадлен получится хорошая бабушка, как только она смирится с фактом, что и правда настолько стара, чтобы быть бабушкой, разумеется.
