Мои пальцы слегка дрожали. Я сложила письмо и собиралась уже вложить его обратно в дневник, но тут увидела самую последнюю запись, сделанную за неделю до гибели моей матери. Заморгав и смахнув с ресниц непрошеные слезы, которые все катились и катились из глаз, я стала читать.
Я получила письмо от Сары Мейсон и все никак не могу прийти в себя. Я думала о нем последние несколько дней — о том, что произошло тогда, о том, чего я не знала и не видела. Я все еще не могу сказать с уверенностью, почему доктор Миллер поступил именно так и почему мой отец попросил его об этом. В голову приходит лишь одно: он очень сильно нервничал из-за Гарриет и хотел побыстрее найти выход. Увидев представившуюся возможность, он ухватился за нее. Конечно же, мой отец не предполагал, что его своенравная дочь сбежит.
Я пытаюсь думать о том, что мою дочь отдали в хорошую семью, что скорее всего она счастлива, и это меня хоть немного утешает. Скоро я расскажу обо всем Грэхему — наконец-то мне есть что ему сказать. Разговор с ним станет для меня невероятным облегчением. Я знаю, что он не будет разочарован из-за того, что спустя столько лет я все еще думаю о своей дочери, все еще хочу о ней говорить. Это нисколько не умаляет того, что было и есть у нас с ним: я думаю о своей утерянной дочери, а не о ее отце.
Читая письмо Сары Мейсон, я вспоминала страшное время, проведенное в больнице, своего отца, а также Джона и Гарриет, свое бегство из дома. Спустя несколько десятков лет время, проведенное с Джоном, почти полностью стерлось у меня из памяти. Отношения с ним всегда были непрочными, какими-то нереальными, они ничто по сравнению с сорока годами супружеской жизни с милым, чудесным, добрым человеком. Если бы я тогда знала, какими разными могут быть отношения между мужчиной и женщиной, возможно, я поступила бы иначе; возможно, я увидела бы в них то, что вижу сейчас — глупую любовную связь, у которой не было будущего и которая повлекла за собой разрушительные последствия.
Я подожду, пока закончится вечеринка по случаю нашей годовщины. Сегодня — наш праздник, ознаменование стольких лет счастливого брака. Сегодня не стоит говорить о том, что было до него. За все эти годы Грэхему пришлось столько вынести из-за меня. Бедный добрый человек… Теперь он имеет право знать правду, так же, как и Эдди.
Я не знаю, захочет ли моя пропавшая дочь когда-нибудь увидеться со мной, если мы все же ее найдем, но наконец-то Мерку будет за что зацепиться. Он отправится просматривать реестры и записи, попытается связаться с женщинами, которые лежали тогда в той больничной палате. Я сказала ему, чтобы он связался со мной только в том случае, если найдет человека, который согласится поговорить с нами о тех событиях, потому что мне кажется, что я больше не вынесу разочарований. Как только я узнаю, где живет моя пропавшая дочь, я расскажу Эдди всю эту историю, от начала до конца. Моя тревожная дочь и ее загадочная сестра-близнец… Эта мысль кажется мне заманчивой, и я надеюсь, что вскоре это случится. Надежда, моя постоянная и изменчивая подруга, как всегда, вернулась, чтобы быть рядом со мной.
Я закрыла дневник и положила его поверх остальных. Значит, в конце концов моя мать все выяснила. Выяснила правду, наконец-то смогла избавиться от чувства вины и отпустить прошлое. Джордж Холлоуэй заплатил доктору поистине царскую сумму — триста фунтов — за сотрудничество, молчание и поддельные документы. Он хотел отдать на усыновление и второго ребенка, однако моя мать исчезла вместе со мной, прежде чем он успел это сделать. Она ушла, чтобы прожить трудную жизнь, и, учитывая обстоятельства, с честью справилась с этим испытанием. Моя мама выжила, и я гордилась ею, гордилась тем, что она не вешала нос и высоко держала голову.
Наверное, мне следовало злиться, грустить, но вместо этого я испытывала облегчение. Мало того, что моя мама в конце концов смогла отпустить призрак мертвого ребенка. Она знала (хоть и совсем недолго), что ее пропавший ребенок не умер, что он попал в любящую семью и, скорее всего, счастлив и, может быть, даже живет где-то неподалеку. Мама знала, что если бы мы с сестрой захотели, то обязательно бы встретились. И мы действительно встретились.
У меня оставалось еще много вопросов, но были уже и ответы. Я подхватила стопку дневников. Нужно было найти телефон и позвонить Фиби. Я на цыпочках спустилась по лестнице, надеясь, что не столкнусь с Венетией, до того как успею спрятать дневники, потому что, хоть это и было эгоистично, я была пока что не готова ими поделиться. Моя сумка стояла на том же месте, где я ее оставила, — под столиком в холле. Надежно спрятав дневники, я отыскала телефон.
— Фиби? — произнесла я, когда она взяла трубку после четвертого гудка. — Ты вернулась домой?
— Я у мамы. Мы сидим в саду. Подожди, я зайду в дом. — Послышался негромкий скрежет. — Да, мам, я сейчас вернусь. Нет, все в порядке, честное слово. Секундочку, пожалуйста. — Снова скрежет, а затем Фиби вернулась к нашему разговору.
