Сегодня день моего рождения, мне исполняется семнадцать! Я пишу эти строки в пять часов утра. Я не задернула шторы, потому что хотела проснуться с первыми лучами солнца и услышать, как птицы щебечут и прыгают по черепице у мансардного окна прямо у меня над головой. Я никому не говорила о своем дне рождения — не хотела, чтобы хозяева думали, будто обязаны устроить для меня нечто особенное, но мне все равно интересно, знают ли они, что у меня сегодня праздник. В любом случае со мной все в порядке. В конце концов, день рождения не так уж важен. И вообще, проведенное здесь время — уже подарок для меня. Сегодня мне исполняется семнадцать. Это немало, я почти взрослая женщина, а взрослые женщины, конечно же, не бегают по двору. Предлагая мне пойти поиграть, Эйбл, должно быть, не знал, что мне почти семнадцать.
Они знали! Когда я спустилась, на тарелке у меня лежал торт, целый торт со свечками для меня одной! Пришло еще одно письмо от мамы, которое я быстро спрятала, чтобы прочесть позже. Джанет подарила мне очень миленький большой шарф, который можно было набросить на голову и плечи одновременно. Она сказала, что он отлично подходит для поездок в кабриолете, хотя я ни разу в жизни не ездила на такой машине. Гарри, Беатрис и Фелисити — все подошли, чтобы поздравить меня, а Берт попытался меня обнять, но Гарри удалось оттеснить его в сторону, и я была этому рада, потому что Берт постоянно пытается прижаться к моей груди и больно сжимает плечи своими потными руками. Позже мы все вместе поехали в Портхоллоу и пообедали в саду чайной. Я каталась на лошади вместе с Гарри и Джоном, набросив на голову новый шарф. Соленый ветер дул мне в лицо, и я чувствовала себя королевой.
Но самым чудесным сюрпризом стал мамин телефонный звонок! Она позвонила мне в день моего рождения! Джанет все время сохраняла загадочный вид, а когда мы вернулись и я спустилась к ужину, завела меня в кабинет и указала на телефон, стоящий на столе Эйбла.
— Мы с твоей мамой договорились заранее, — сказала она. — Ей не терпится с тобой поговорить. Подожди, скоро она тебе позвонит.
Я сидела в кабинете, смотрела на картины Эйбла, на трофеи со скачек и большие ружья, висящие на стенах, и наконец телефон зазвонил. Взяв трубку, я не могла говорить от волнения. Мне было так приятно слышать мамин голос, но в то же время я чувствовала себя просто ужасно. Я ведь обещала себе, что не буду наслаждаться происходящим, не буду такой бесстыдно счастливой. Но когда мама заговорила, ее голос звучал уверенно. Она с таким интересом расспрашивала меня о том, чем я занимаюсь, обо всех наших поездках, что я не удержалась. Я рассказала ей, как пахнет море, о чудесном розарии и о том, как меня учили плавать, и даже немного о Джоне, о наших прогулках верхом, потому что, кажется, он — единственный, о ком я почти не упоминаю в своих письмах.
А потом я удивилась, услышав, как на заднем плане кто-то разговаривает, два незнакомых голоса, что очень странно для нашего тихого дома. Когда я спросила об этом маму, она ответила, что зашла сестра Хэммонд. «Но время еще не наступило, — сказала я. — Почему она пришла так рано? Тебе очень больно, мамочка? Скажи мне, пожалуйста!»
Она ответила, что все в порядке, в полном порядке, и попросила продолжать писать ей письма — так интересно читать о том, как я провожу время. И что мне категорически запрещено волноваться из-за нее. И, может быть, когда я вернусь, мы вдвоем поедем в Лондон и отпразднуем прошедший день рождения. «Мы сходим в цирк, Лиззи. Или в собор Святого Павла, если он будет открыт. Попьем где-нибудь чай и прогуляемся вдоль реки. Может быть, купим тебе что-нибудь».
Поскольку у меня было прекрасное настроение, я согласилась с мамой и почему-то позволила себе поверить, что мы действительно побываем в цирке или в соборе Святого Павла, только мы вдвоем, как в старые добрые времена, — снова эта дурацкая надежда! Я расплакалась. Не знаю почему, я не собиралась плакать. Это было так чудесно — разговаривать с мамой, но я так по ней скучала и ничего не могла с собой поделать. Поэтому я почти не слышала, как она со мной попрощалась и, только повесив трубку, осознала, что именно она сказала: что ей всегда будет меня не хватать. И вот я здесь, в своей маленькой комнатке, с удивлением и восторгом смотрю на свой маникюр, который мне сделала Беа в честь дня рождения, и записываю наш разговор, дословно, чтобы понять, не пропустила ли я чего-нибудь. Почему маме будет меня не хватать? И почему
Что ж, звонят к ужину, а я еще не переоделась, так что, думаю, мне стоит поторопиться. Шоу планируют устроить вечеринку в мою честь, с напитками на террасе и даже танцами. Я не сказала им, что вообще не умею танцевать. Придется как-то выходить из положения.
Я пишу это среди ночи (часы только что пробили двенадцать) — не потому, что прячусь, а потому, что только сейчас вернулась с вечеринки по случаю моего дня рождения!
