– О небо! Да как же это!.. – проговорил побледневший граф. А Генриор не выдержал, подошел к Берри, крепко прижал к груди его кудрявую голову. Потом вернулся на место, сказал глухо, стараясь незаметно смахнуть с глаз слезы:
– Мальчик наш… Что же ты пережил!
– Говорю вам, не о чем волноваться, – повторил Берри. – Я живу с этим почти без проблем. Бегаю, плаваю, брожу по горам. Если бы министр не отправил меня на берег, так бы и остался капитаном. Но всё к лучшему, видимо. Зато теперь я с вами.
– Значит, на море уже не вернешься? – уточнил граф, стараясь не смотреть на то, как Берри не спеша опускает синие штанины.
– Я все-таки еще надеюсь. В секретное ведомство меня уже не возьмут, а вот про другие корабли пока не знаю. Министр старый, упрямый. Говорит, что всё ради моего блага. Предлагает теплый кабинет, хорошую должность, высокий оклад. Даже новый дом – большой, почти как Розетта.
– А ты? – склонил голову Генриор.
– А я в кабинетах сидеть не привык. Не люблю я бумажки перебирать. Значит, к королю придется пойти, – вдруг запросто сказал он, будто решил заглянуть к старому другу. – Он молодой, должен меня понять.
– К королю? – пораженно переглянулись граф и Генриор.
– Ну да.
– А что, ты с ним знаком? – широко раскрыл глаза граф.
– Немного… Вы не думайте, что хвастаюсь, но он мне однажды награду вручал. А как-то раз, когда он был еще принцем, меня назначили его телохранителем. Мы и на корабле вместе ходили, и даже на лыжах катались. Это можно рассказывать. Мне показалось, что он хороший человек. Мой ровесник.
– Берри… – тихо сказал граф. – А ведь я тоже собрался к королю. У нас в Розетте некрасивый случай произошел. Вот теперь думаем, как всё это распутать.
– Что за случай?
Граф тяжело вздохнул, коротко и устало рассказал историю Элли.
– Я обязательно поговорю с королем. Он обещал принять меня послезавтра. Думаю, всё будет хорошо, – Берри помолчал и произнес с улыбкой. – Но сначала я всё-таки хочу увидеть не короля, а маму!
Глава 39. Что такое любовь?
– Элли! Элли, я приготовила тебе пудинг.
– Спасибо, мама, я не буду.
– Твой любимый, малиновый.
– Не хочу.
– А сырный суп? Шоколадное пирожное? Или пирожок?
– Нет.
– Тогда просто выпей чаю. Милена заварила свежий чай с листочками ежевики. Такой ароматный!
– Нет.
– Но ты второй день ничего не ешь! Что это такое?! Так нельзя, заболеешь!
Элли промолчала – она сидела на высоком стуле, опершись локтями о подоконник, и равнодушно глядела в окно, за которым расстилался зеленый квадратный сквер. С улицы доносились голоса ребятни, игравшей на детской площадке.
Трехкомнатная квартира в центре шумного города, в которой Элли жила с матерью (а прежде и с мужем матери) ничем не напоминала дворянский замок. Никакой мебели из красного дерева, тяжелых портьер и колонн. Никаких пушистых ковров, бархатных диванов и напольных часов с боем. В просторных комнатах было светло, свежо и солнечно. Вот только настроение у Элли было мрачным.
– Мама, оставь ее в покое, – в комнату, залитую желтым солнечным светом, шагнула Милена. Она собрала вьющиеся волосы в простой хвостик, надела пижаму с розовым слоником на груди, а тяжелые серьги заменила серебряными гвоздиками. Тоненькая, симпатичная, без высокой прически, модного наряда и макияжа она выглядела лет на десять моложе своего возраста и походила на старшеклассницу. – Ничего страшного не случится, если Элли немного поголодает.
– Как это – не случится? – нахмурилась Эмилия. – Ты только посмотри на нее! Тонкая, бледная, от ветра качается. Надо же как-то приходить в себя, в конце концов!
– Мама, от того, что ты настаиваешь, Элли не станет лучше, – спокойно возразила Милена. – Разрешишь нам поговорить?
– Пожалуйста, говорите, секретничайте! – с досадой пожала плечами Эмилия, взявшись за дверную ручку. – Но я не понимаю, что происходит. Ну да, случилась отвратительная история. Но ведь надо жить дальше! У меня тоже чего только не было… Да и у тебя тоже. Ничего же, пережили! Ладно, девочки, ухожу.
– Обиделась… – проговорила Милена, когда за матерью захлопнулась дверь.
– Я ее не обижала, – равнодушно сказала Элли. – Какая может быть обида, если я просто не хочу есть?
– Ты объявляешь голодовку? Тогда, как положено, выдвигай требования.
– Я хочу только одного – чтобы выпустили Дена.
– Но причем же тут мама? Как она-то может на это повлиять?
– Не знаю. Мама ни при чем. Я просто не хочу никакой еды, вот и всё.
– Ну, вот с чего начали, к тому и пришли… – вздохнула Милена.
Сестры замолчали. Милена подумала, что Элли раньше походила на беспечного мотылька, а теперь напоминает заводную куклу с пугающим стеклянным взглядом. Холодная, мрачная, молчаливая, она закрылась, как безлюдный дом. Впервые в жизни Милена не могла подобрать к ней ключа. Уж лучше бы сестренка плакала, возмущалась, настаивала на своём, как той ночью в управе! Тогда, по крайней мере, всё было понятно. А от ледяного безмолвия Милена впадала в отчаяние.
В глубине квартиры затрезвонил неуместно веселой трелью телефон, приглушенно зазвучал голос матери, но девушки не придали этому никакого значения.
