– Я готовился, изучал карты, рисовал схемы, – признался Берри. – Подкупил охранников, и они сделали вид, что не заметили, как я вылезаю из окошка в чулане. А там забор, лес, овраг... Странно, конечно, что меня не поймали. Но я надеялся, что охранники не проболтаются, им же потом несладко бы пришлось. Так и вышло.
– Подкупил? Но откуда у тебя были деньги? – сдвинул брови Генриор.
– Я долго копил. Да еще продал свой зажим для галстука – тот, что с бриллиантом.
– Вот какой ты жук! – ахнув, всплеснул руками Генриор.
– Ну, мне эта штучка никогда не нравилась, так что не жалко.
Граф и Генриор переглянулись, вздохнули. Оба помнили, что золотой зажим в виде птичьего крыла вручила Берри на пятнадцатилетие старая графиня. Тогда все обрадовались: надо же, как расщедрилась бабушка! Прежде она никогда не делала нелюбимому внуку ни дорогих, ни дешевых подарков. А тут хоть и не фамильная драгоценность (Андреасу-то она на его праздник преподнесла старинный изумрудный перстень), а все равно очень хорошая, дорогая, солидная вещь.
Но старуха и тогда не вышла из своей роли, встала и надменно заявила: «Не просто так тебе это дарю, Бенджамин! Когда выучишься, вырастешь да будешь летать по свету, смотри на золотое крыло и думай: а стоит ли тебе возвращаться в Розетту? Твой ли это дом? Нужен ли ты здесь? Ведь Розетте ты не наследник!» Слова бабки-графини наделали много переполоха. Эмилия запальчиво заявила свекрови: «Себе оставьте такой подарочек!» И граф ее поддержал: «Вы бы, мама, думали, что говорите!» Он всегда обращался к матери на «вы». Андреас самодовольно ухмылялся. А Генриор, который оказался рядом, испугался, что Берри швырнет коробку с подарком старой графине в лицо и начнется большой и грязный скандал. Но Берри, к всеобщему удивлению, будто бы и не услышал бабкины слова. Очень вежливо кивнул, сказал спасибо, а синюю коробочку деловито спрятал в карман. Даже графиня такого не ожидала: сделала глоток кофе и ушла в свои покои. Обед продолжился, словно ничего не случилось.
– Сумма у меня была солидная, сумел ее до поры до времени спрятать. Чужого не брал, честно! – улыбнулся, словно мальчишка, Берри – мелькнули ямочки на загорелых щеках. Но вдруг он стал серьезным: – Но я был не прав. Зря я всё это затеял. Понимаю, как вы переживали. Неизвестность – такое страдание. Поэтому прошу меня простить.
– Мы-то ладно, мы ничего. У мамы прощения попросишь… – проворчал граф. Он через стол потянулся к сыну и крепко взял его за руку. – Но скажи, ведь десять лет – большой срок! Где же ты был, сынок? И почему даже не написал нам ни разу?
Берри аккуратно поставил на стол белоснежную чашку, отодвинул блюдце со свежими теплыми вафлями. Вздохнув, объяснил:
– Честно скажу, сначала не хотел писать. Пацан же был, дурак. Злился на всех, обижался. Всё хотел доказать, что я и без дворянской семьи чего-то стою.
– Доказал? – тихо спросил отец.
– Не знаю. Наверное, доказал. Правда, я потом уже передумал доказывать, только поздно было.
– Опять говоришь загадками, – грустно заметил Генриор.
– Да нет, я всё расскажу… что могу.
И Берри рассказал, как, прячась в лесах, ему удалось добраться до деревни Ключи («Да ты ведь был рядом с Розеттой!» – схватился за голову Генриор), там помогли местные ребята – собрали узелок с едой и вещами. Потом была долгая и опасная дорога к морю.
Ночью Берри пробрался в трюм корабля («Как? Да чудом! Нахальный был, упёртый…») Продрогшего и голодного пацана обнаружили, когда шхуна была далеко от берега. Хотели высадить в ближайшем порту («Я, конечно, рот держал на замке, о себе не говорил ни полслова»), да тут случилась история с пиратами.
– Что за история? – побледнел Генриор.
– Обычная, в Южном море хватает всяких бандитов, – махнул рукой Берри. – Я, видно, правильно себя повёл: не стоял, как дерево, не паниковал. Как мог, так и отбивался. Когда всё закончилось, капитан сказал: «Ладно, кто бы ты ни был, а станешь нашим матросом».
– Вот ты, наверное, обрадовался!
– Ну да, – согласился Берри. – Я был счастлив. Первые два дня. А потом понял, что корабль («Попугай» – то еще имечко!) нелегальный, команда – сброд, капитан – пьяница. Поэтому и плевать им было, кто я такой. Лишь бы работал за четверых. Но зато я там всему научился.
– Чему – всему? – заинтересовался отец.
– Паруса ставить, узлы вязать, кашу варить, палубу драить... – Берри подумал, добавил неохотно: – Ну, и драться тоже.
– Драться ты и в прежние годы умел… – проворчал Генриор, вспомнив, как Берри залепил Андреасу оплеуху.
– Это разве драки были? На «Попугае» то руку кому-нибудь вывихнут, то ухо порвут. Потом лекарь сидит, штопает.
– Какой ужас! – проговорил потрясенный граф.
Генриор ничего не сказал, но посмотрел на Берри так, словно хотел защитить от всех бед.
– Да ничего, – произнес Берри. – Я быстро научился сдачи давать. Меня называли Безумный Бен, это газетчики написали, что я Бесстрашный. Мне казалось, что терять нечего. Одним днем жил.
– И долго ты ходил на этом корабле? – поинтересовался, вздохнув, Генриор.
