Неужели это и есть пресловутый третий этаж? Или она всё-таки ошиблась, и на плане значится другое здание? Тогда почему он лежал у Летинны? Летинной они называли математичку, которая по совместительству вела и черчение. Прозвище возникло от сокращения имени и отчества: Елена Валентиновна – Летинна. Так проще.
«Интересно, а как меня окрестили дети? Понятно же, что есть какая-то подпольная кличка», – мысленно усмехнулась Губач, а вслух спросила:
– Ребят, а как вы меня называете между собой? Ребята стихли, перестали галдеть и шуршать. Кто ж захочет признаваться? Да и почему она вообще об этом спрашивает?
– Да ладно, мы тут уже все свои, – хмыкнула классная. – Я столько рассказала про себя, что имею право на встречную откровенность. Тая, может, ты просветишь?
Тая помедлила, а потом решилась: была не была! – Ничего оригинального, – пробормотала она. – Фамилия без последней буквы.
– Я так и думала. Спасибо за откровенность.
Татьяна Илларионовна улыбнулась и приобняла девочку. Ребята удивлённо глазели на непривычную сцену. Чтоб Губа кого-то обнимала?! Чудеса…
Классная подмигнула подопечным и прошла к чердачному окну. Пусть ребята расслабятся, она не будет мешать.
Эдик где-то откопал винил, наугад вытянул пластинку и завёл патефон. По чердаку раскатилось скрипящее эхо.
– Всё запылилось! – возмутился Агафонов и протёр сначала пластинку, потом иглу.
Звук не стал идеальным, но песня покатилась по наследию прошлого внятными словами: «Валенки, валенки, эх, да не подшиты стареньки…»
Агафонов подбоченился, топнул правой, потом левой ногой. Поднялось серое облако, и он зачихал.
– Пчхи! А как хорошо начиналось, пчхи! – рассмеялся он. – А мне определённо здесь нравится.
Илья Андреевич довольно хмыкнул: лёд тронулся, господа присяжные заседатели.
Ребята продолжили копаться в прошлом, песня скрипела и сопровождала их поиски. Как ни крути, а под музыку веселей.
– Идите скорее сюда! – крикнула Тая. – Тут что-то странное.
Тая выудила из груды бумаг потрёпанную зелёную тетрадь. Из неё выскользнул листок в жёлтых разводах.
– «Капитан Ларский расстегнул кобуру. Ещё мгновение – и он выдернет револьвер», – прочитала Тая.
– Где-то я уже это слышал, – заморгал Митька. – А в тетради что?
– «Ларский сидел в засаде битый час. Батон не показывался», – прочитала Славина.
– Так это ведь Дойль. Точнее его роман! Дай! – Тёмка вырвал тетрадку из рук Таи.
– Фёдор Крашенин, – прочитал Артём. – Не понял…
Илья Андреевич нервно сглотнул: вот это удача!
– Это настоящее имя Артура Дойля. Помните, я вам рассказывал?
– Точно! Получается, мы нашли подтверждение, что он здесь учился? – у Таи затряслись руки от волнения.
– Получается, так.
– А зачем нам всё это? – Агафонов, несмотря на появившийся интерес к винилу, никак не желал признавать значимость находки.
– Память – это наш фундамент, – улыбаясь, проговорила Татьяна Илларионовна. – Берегите прошлое, берегите фундамент, чтобы он не осыпался.
– Фундамент чего? Что осыплется-то? – хохотнул Эдик и завертелся вокруг себя, демонстрируя, что ничего не сыпется.
– Фундамент настоящего, Эдик. Оно и может обвалиться, если не беречь прошлое. Вот смотри, ты увидел дедушку на фото и загрустил, так?
Агафонов остановился и хмуро кивнул.
– А почему? Может, что-то не сберегли? Ты ведь ездил к нему раньше, вы вместе ночью выходили на реку в лодке. Ты ведь любишь рыбалку?
Тот снова кивнул. Никто не знал, что Эдик до дрожи в руках любил удочку; что мог сидеть на рассвете, укутавшись в бушлат, посреди реки и, затаив дыхание, смотреть, как солнечный диск выбегает из устья. Да разве кто-то знает, что солнце именно выбегает, а не ползёт, как улитка? Оно никогда не думает долго и не сомневается.
– Эдик, – окликнула его Татьяна Илларионовна, – дедушка ждёт тебя очень. Я вчера его видела.
Эдик не ответил, но в глазах читалась благодарность. Обида на дедушку? Какая глупость…
Да, лёд тронулся. Не так хотел Илья Андреевич, не хотел он моралей и нотаций. Ну кому они нужны? Кто их любит? Никто. Но как-то потекла первая беседа, вторая, Татьяна Илларионовна ударилась в воспоминания, вопросы всплыли сами собой, споры. И вышло, как вышло. Главное, эффект есть.
– Какая вы, Татьяна Илларионовна, хитрая, – сощурился Митька, – всё капаете и капаете на мозг, он аж закипает.
– Ага, – согласилась Настя и улыбнулась, – закипает, и мысли варятся. Я вообще здесь многое поняла.
– Что ты поняла? – встрепенулся Илья.
– Нам надо чаще разговаривать. Тогда меньше будет ссор и обид.
Ребята взглянули на одноклассницу и задумались. Наверное, так. Ведь что они знают друг о друге? Ничего. Они лайкают фотки, комментят посты, репостят котиков. И? И ничего толком не знают. Телефон правит общением, информацией, эмоциями.
Миша Донской растерянно поднял глаза. Что происходит? Кто это вообще говорит в его голове? У него не было таких мыслей. Мальчик поправил увесистые наушники, болтающиеся на шее, будто вытряхивая голоса.
– Теперь есть, – словно ответил Илья Андреевич на вопрос Миши. – Теперь есть повод поговорить.
