Я был уверен, что забыл шапку с шарфом в школе, и поскакал туда. Но их там не было. И никто их не видел. Я вернулся домой и сказал: «Мама, нет нигде». Мать молча подошла ко мне, взяла за шиворот, как щенка, и пинками вытолкала из квартиры.
Тогда я решил еще раз пойти в школу, но очень медленно, крутя головой по сторонам. Шапку с шарфом надо было найти, а они вполне могли выпасть из кармана куртки на бегу и кто-то добрый мог их подобрать и повесить на куст, или дерево, или скамейку. Этот путь занял у меня примерно час, против обычных 20 минут бодрым шагом. Солнце уже спряталось за облаками, подул холодный ветер. Я замерз, как черт знает что, и к тому же есть хотелось ужасно.
Когда я дошел до школы, там уже никого не было. Я осмотрел уже убранные и совершенно пустые классы, где шли занятия, всеми правдами и неправдами растолкал задремавшую к тому моменту бабу Нину, нашу уборщицу, и она хотя и ворчала запрещенными словами на весь белый свет, но все же согласилась открыть мне актовый зал – штаб-квартиру школьного театра.
Я посмотрел на сцене, за кулисами, поискал в гримерке и гардеробной, заглянул под каждое кресло зрительного зала, хотя и пробыл тут сегодня утром всего пять минут и дальше коридора не проходил. Конечно, шапки с шарфом там не оказалось.
Баба Нина велела мне идти домой, так как было уже семь вечера, и солнце уже зашло, и «незачем ребенку бродить по темным холодным улицам одному, да еще и без шапки с шарфом».
Но я понимал, что домой мне сейчас нельзя. Даже если я буду очень-очень просить прощения, мама будет злиться и обязательно больно накажет, будет бить отцовским ремнем и сожалеть о том, что она меня родила и потратила столько сил и любви, которых я, конечно, не заслуживаю.
Я вышел на улицу. Мы тогда с родителями жили в самом центре Москвы, в поделенной на две комнаты несогласованными перегородками однокомнатной квартире. А школа, как я говорил, была по соседству, в Леонтьевском переулке. Вы, наверное, помните эти вечерние улицы Лужковской Москвы? – неожиданно прервал свой рассказ Алекс.
– Конечно, – отозвался Анатолий. – Это было довольно жуткое время: грязные улицы, пестрые витрины, тесно понатыканные магазины и ларьки, продающие слабоалкогольные напитки, сникерсы и сигареты. – Анатолий, не отрывая свой взгляд от Алекса, продолжал: – Толпы работяг, спешащих к метро, непонятные и неприятные компании подвыпивших мужчин в подворотнях, женщины, торгующие своим телом на главной улице столицы. Ну, в общем, да, помню неплохо. Не лучшее место для десятилетнего мальчика.
Алекс отметил про себя, что спокойный голос Анатолия и его манера слегка растягивать слова вызывают в нем какое-то необыкновенное доверие и желание рассказывать дальше. «Как на исповеди», – промелькнуло у него в голове, и он продолжил:
– Я вернулся на улицу и пошел в сторону, противоположную от дома. Я не знал, что мне делать и куда идти. Вначале я слонялся в переулках возле школы, а когда совсем замерз, попробовал зайти в красиво освещенный подъезд жилого дома, но был изгнан оттуда немедленно двумя мордоворотами —охраной какого-то богатея, прикупившего себе здесь, в центре, очередную недвижимость.
В какой-то момент я решил пойти к нашей классной руководительнице, возможно, потому что это был единственный адрес, который я знал. И я пошел. Она жила на соседней станции метро. Денег на общественный транспорт у меня не было, поэтому я пошел пешком. Уже было около девяти часов вечера, когда к пронизывающему ветру добавилась метель из противного мелкого снега. От холода я не чувствовал своих ушей и носа.
Алекс опять остановил свой рассказ.
Анатолий, понимая, что Алексу нужна передышка, спокойно ждал, когда он сможет продолжить свой рассказ.
– Ангелина Павловна, наша классная, – вновь заговорил Алекс, – сорокалетняя, но уже сильно утомленная жизнью женщина, открыла мне дверь в банном халате и бигуди. Она удивилась, как я ее нашел, выслушала мой сбивчивый рассказ, ни на минуту не прекращая переругиваться с мужем, оставшимся в комнате, выдала мне какой-то старый мужний шарф, в который, как мне показалось, я мог замотаться весь целиком, и сказала, что будет звонить родителям, если я немедленно не отправлюсь домой.
По дороге назад за мной увязалась стая бродячих собак. Я слышал, как они семенят за мной по пустым и тихим ночным переулкам, изредка перелаиваясь между собой. Я изо всех сил старался не оборачиваться и не ускорять шаг, потому что бежать нельзя. Побежишь – они бросятся за тобой и растерзают твое тело. Так меня учили. Я шел и плакал от страха, но они отстали в районе Тверской. Я плача добежал до самого дома.
В окнах горел свет. И вот в этот момент, стоя метрах в пятидесяти от дома, я окончательно понял, что мне туда нельзя, и идти больше некуда. Я так и стоял посреди улицы, но на мое счастье дверь подъезда открылась и из него вышел отец с мусорным ведром в руке. Он подошел ко мне, положил свободную руку мне на плечи и сказал: «Пойдем, выбросим мусор – и домой!»
