Вот эту встречу его родная мать бы точно не одобрила, ухмыльнулся он, и вздрогнул. Даже когда он сам вспоминал о матери, его начинало трясти, и потом требовалось некоторое время, чтобы обрести спокойствие. Но он много бы дал, чтобы его мать оказалась сейчас за этим столом, чтобы она увидела его поведение. Независимое, криминальное, а главное, идущее вразрез со всеми ее ценностями.
Алекс почувствовал, как комок злости и желчи подкатывает к его груди, выедая, выжирая все хорошее и доброе на своем пути. Перед глазами явно предстала давняя встреча с Анатолием, психологом, к которому он пошел, несмотря на то что до этой встречи считал этих докторов «мозгоправами и вытягивателями денег». Он пошел к нему, потому что понимал, что стоит на краю пропасти.
Алекс сидел в кабинете Анатолия, дорогого московского психолога, рекомендованного ему Маратом, приятелем по его бизнес-проектам. В Москве часто ищут себе врачей и других специалистов по рекомендациям знакомых. Никогда не знаешь, на кого можно нарваться, обратившись в бесплатную больницу, впрочем, и в платную тоже, не зная нужного имени. Марат отзывался об Анатолии как о крайне приятном собеседнике и профессионале, на случай если захочется поговорить о себе. А Алексу хотелось, ему было просто необходимо разобраться в себе. Он приближался к среднему возрасту, но так и не нашел ответов на мучающие его вопросы, а самое главное, так и не нашел мира с самим собой.
Уже десять минут Алекс осматривал интерьер – все очень строго и лаконично: три кресла, два для клиентов, напротив одного – «хозяйского», низкий журнальный столик, на нем два тома Лакана, рядом яркая, аляповатая, очевидно, сделанная детскими руками чашка с зеленым чаем, и на другом конце – предложенный Алексу симпатичной ассистенткой доктора стакан воды. На стене напротив – большой циферблат кварцевых часов. И все. Алекс, не произнеся ни слова с момента, как он сел на диван, продолжал изучать незамысловатую последовательность предметов. Наконец это надоело ему самому, и он, подняв глаза на Анатолия, произнес:
– Я – журналист, разговаривать – моя профессия. Но сейчас я не знаю, с чего начать.
Анатолию было на вид лет пятьдесят пять – шестьдесят, открытый взгляд зеленых глаз, легкая седина на висках, красиво, без вмешательства пластической хирургии стареющее лицо когда-то очень интересного мужчины. На нем были надеты темно-синий вельветовый пиджак, рубашка, потертые джинсы и кеды. Он ответил Алексу спокойным низким голосом:
– «Все мы родом из детства», как утверждает классик. Начните, например, с какого-нибудь яркого воспоминания прошлого. Расскажите в мельчайших подробностях, как вы помните этот момент.
Алексу импонировала внешность и манера собеседника говорить.
– Из детства? – переспросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Хорошо. Мне было десять лет. Стоял март месяц. – Алекс запнулся ненадолго и затем продолжил: – Как говорил еще один классик, «когда зима еще вовсю посыпает асфальт снегом, но утреннее солнце каждый день дает надежду на то, что весна уже совсем близко. И будет тепло, и будет новая жизнь». В тот день со мной случилось сразу два счастья разом.
Алекс горько ухмыльнулся.
– Я получил пятерку за контрольную по математике, которая всегда давалась мне с некоторым трудом. Но, главное, я занял первое место на литературной олимпиаде и был принят в наш школьный театр – место, где проводили время самые классные и взрослые ребята школы, где зарождалось и происходило все самое новое, интересное и значительное в нашей ученической жизни. Я мечтал попасть туда, как некоторые мальчишки мечтают о футбольных клубах. Конечно, меня взяли помощником помощника сценариста, но я знал, что скоро проявлю себя должным образом, ведь у меня было столько идей! Я был невероятно горд собой, воображал, как теперь будут уважать меня учителя и одноклассники. Из школы я даже не бежал, летел – в расстегнутой зимней куртке и с улыбкой до ушей.
В таком виде я вбежал домой и крикнул: «Мама, меня приняли в театр!» Мама вышла в коридор из кухни, на ходу вытирая полотенцем руки, и окинула меня долгим внимательным взглядом.
– А где твои шапка и шарф? – спросила она.
Я похолодел. Я вечно их терял. Уже четыре раза за зиму. Мама всегда очень страшно ругалась. Говорила, что же я за идиот такой, бестолочь и неблагодарная свинья. К тому же ей ужасно не нравилось, как меня постригли в последний раз, она называла эту стрижку дебильной, говорила, что так стригутся только «педики», и предпочла бы, чтобы я шапку никогда не снимал, лишь бы не видеть этого «мерзкого» чуба. Вот буквально вчера она еще грозилась приклеить мне шапку к затылку клеем «Момент». И вот я опять ее теряю.
Я видел, как исказилось материнское лицо и как она намотала на кулак ткань полотенца.
«Так, – донесся до меня ее разгневанный голос, – иди ищи, где забыл. Пока не найдешь, домой не приходи».
