Я родилась на месяц позже. Представьте: две молодые женщины из горного края сидят на берегу озера, накрыв головы шляпами от солнца, а перед ними играют в песочке их пухлые малыши. Мы с Миллером росли бок о бок, почти одновременно проходили все этапы роста, но он всегда был чуть впереди. «Миллер пошел», – говорила Виллоу моей маме, а через пару дней я тоже делала свои первые шаги. Мы с ним все делили на двоих. Когда мама уехала, мы поделили и Виллоу.
На фотографиях с моего первого и второго дня рождения Виллоу стоит рядом с мамой, а на всех последующих – только она, у меня за спиной вместе с Миллером, Верой и моим папой, а иногда и с папой Миллера. На губах Виллоу играет такая добрая и родная улыбка.
Именно Виллоу научила меня пользоваться тампонами, когда мне исполнилось тринадцать; она же и объяснила, что это вообще такое. Я была дома у Миллера, сидела, запершись в ванной, и глотала горячие слезы, а его мама терпеливо спрашивала из-за двери: «Милая, у тебя все хорошо?» Конечно нет, но все же я не была Миллером, плачущим над мертвой птичкой. Моя мама бросила меня, но я сумела проглотить боль, скрыть ее в душе, чтобы никто не увидел.
Я никогда не говорила о маме ни с Виллоу, ни с кем-либо еще. Было очень тяжело принять тот факт, что у Миллера есть мама, которая его любит, а у меня – нет, и признать свою обиду и горечь казалось страшным позором. К этому примешивалось понимание того, что Миллер лучше меня.
К нему тянулись все знакомые взрослые; его спокойная сосредоточенность привлекала их не меньше, чем меня. Миллер всегда держался очень естественно, он был открыт каждому и поэтому абсолютно предсказуем. Он ни на кого не походил, и его невозможно было не любить. Для меня Миллер был самым лучшим на всем белом свете. Куда мне до него! Если кто-то из нас двоих и заслуживал безграничной любви, то, конечно, это был Миллер, а не я.
Виллоу принадлежала нам обоим, но в первую очередь все-таки Миллеру. Она любила книги и читала нам самые разные истории, но мне ярче всего запомнились промораживающие до костей колорадские зимы, когда мы сидели рядышком в гостиной Миллеров, а Виллоу рассказывала нам греческие мифы.
Перед камином стояло круглое вращающееся кресло, ставшее мягким от многолетнего использования и достаточно большое, чтобы в нем могли поместиться оба наших растущих тела. Мы с Миллером закутывались в лоскутные одеяла, а Виллоу устраивалась на кушетке и выборочно читала нам из «Мифологии» Эдит Гамильтон[4]. Нам нравились истории про Ахиллеса с его копьем, про колдовство Цирцеи. В самые захватывающие моменты Миллер пихал меня локтем под одеялом, поминутно ахал и заглядывал в лицо, желая убедиться, что я тоже поражена. Конечно, я поражалась вместе с ним.
Потом мы играли в греческих богов у Миллера во дворе. Я всегда была могущественной Афиной, а на месте Миллера я бы, конечно, выбрала царя богов Зевса. Но Миллеру больше нравился хитроумный, ловкий и быстроногий Гермес, единственный бог, способный посещать разные миры. Мы бились на сучьях, воображая, что это оружие, и хохотали, когда они с треском ломались. Мы обладали собственным могуществом, только мы вдвоем.
Мы взрослели, и мир вокруг менялся, но между нами все было по-прежнему. Я познавала жизнь, сверяясь с тем, как воспринимает ее Миллер, а он оставался для меня примером и все так же двигался на шаг впереди. Мы понимали друг друга, как два человека, которые никогда не знали жизни один без другого. Миллеру не надо было говорить мне, что он расстроен. Я могла не показывать ему свою обиду, он и так все о ней знал. Если мы ссорились, то без злости. Миллер был чем-то само собой разумеющимся, как воздух, и я знала, что он будет рядом и завтра, и послезавтра.
Миллер вырос костлявым, синеглазым и бледным, как туман над рекой; с темными волосами и длинными шелковистыми ресницами. Сорванцом в нашей паре была я: чернозем под ногтями, ободранные локти, непослушные кудри. Мы жили в соседних кварталах, и каждый год все лето напролет мотались между нашим лесом, комнатой Миллера в мезонине и Вериной кухней, куда забегали, чтобы что-нибудь пожевать. Мы были как дольки одного плода, разделенные лишь тончайшей полупрозрачной кожицей. Наши жизни перетекали одна в другую.
Конечно, у нас были друзья. Марен, с которой я подружилась в пятом классе, Сойер, приятели Миллера, появившиеся у него благодаря разным занятиям, которые он усердно посещал: уроки фортепьяно, библиотечный кружок, команда бойскаутов (очень недолго). Но Миллер – это было совсем другое; не столько друг, сколько часть меня самой. Я знала, что он относится ко мне так же, как я к нему.
Именно поэтому то, что с нами случилось, было особенно ужасно.