Я берусь за вилку, но продолжаю смотреть на Веру. Ее лицо знакомо мне, как мое собственное. Она изменилась – говорит тише, смеется не сразу, выглядит глубоко усталой. Но это все равно Вера. Она учила меня плавать, а во время летних каникул, когда растешь со скоростью света, кормила на обед макаронами с сыром. А однажды я каталась на велосипеде и заехала так далеко от дома, что заблудилась. До сих пор помню ее испуганный взгляд, когда она нашла меня, плачущую, около супермаркета «24/7».
– Я видела, что Миллер подбросил тебя до дома после школы, – произносит Вера как бы между прочим; тоном, легким, как перышко, упавшее на поверхность озера. Но она слишком хорошо меня знает и сразу замечает, как я напряглась. Подняв голову, она внимательно глядит мне в глаза. – Как все прошло?
Я берусь за вилку и нож.
– Хорошо.
Теперь они уставились на меня вдвоем – Вера и папа.
– Хорошо, – повторяю я.
– Поступив в старшую школу, вы почти перестали общаться, – говорит папа. Он откусывает кусочек курицы и жует, не сводя с меня взгляда. – Вам сегодня, наверное, было о чем поговорить.
Я упорно не поднимаю глаз от тарелки и с хирургической точностью разрезаю еду на мелкие кусочки.
– Говорить не о чем. У нас чисто деловое сотрудничество.
Я точно знаю, что они переглядываются поверх моей головы, но, не желая облегчать им задачу, делаю вид, будто ничего не замечаю.
– В некотором роде да, – медленно говорит папа. – Но он еще и твой друг.
– Миллер мне не друг. – Я смотрю прямо в папины удивленные глаза. Когда Миллер перестал к нам приходить, папа принял самое простое объяснение: у Миллера много дел, а я подружилась с Марен. – Тем более не близкий.
– Нет, – вставляет Вера. Она-то всегда знала, что не все так просто. – Он твой возлюбленный.
– Господи, – говорю я, едва не поперхнувшись. – Пожалуйста, никогда больше не называй его моим возлюбленным.
Папа густо краснеет, но Вера лишь пожимает плечами:
– Но ведь XLR8 называет вас именно так.
– Могу поклясться, что они не называют нас возлюбленными.
– Ну, значит, кавалер.
Я бросаю на Веру косой взгляд, и она вздыхает.
– Ну, как бы они его ни называли, ты испытываешь совсем другие чувства. Так?
Я делаю глубокий вдох. Можно сказать ей, что сидеть в машине Миллера – все равно что плавать в ледяном озере, ощущая, как конечности немеют от обжигающего холода. Можно показать ей следы-полумесяцы от ногтей на ладонях – это я стискивала руки во время нашей безмолвной поездки домой, чтобы держаться хоть за что-нибудь. Можно.
Но я лишь говорю:
– Миллер – моя пара.
Вера молча смотрит на меня одно долгое мгновение. Она не оглядывается на папу; это только между нами – долгий взгляд глаза в глаза. Когда же она наконец решает заговорить, в ее слабом голосе ощущается сталь:
– Не позволяй им вовлечь себя в то, к чему ты не готова, Рози. Не теряй контроль над этой историей. – Вера не шевелится, даже не моргает. – Это твоя история.
На следующей неделе мне предстоит рассказать эту историю.
«Денвер Пост» прислала в XLR8 журналиста и фотографа. Джаз проводит нас в уютную комнату, о существовании которой я даже не подозревала. Я сажусь на коричневый кожаный диван напротив окна, из которого видны горы. Поскольку меня сначала будут фотографировать, в комнату впархивает Феликс, катя перед собой подвижную стойку для одежды. Я оглядываю себя – белая футболка, вельветовая мини-юбка, черные сапоги – и, вскинув брови, смотрю на Феликса.
– Все в порядке, – быстро произносит он и, сняв с вешалки кожаный пиджак, протягивает мне. – Только вот это добавь.
Пиджак подходит к моим сапогам, он мягкий, с бахромой на плечах. Я его натягиваю, а Феликс, приблизившись, убирает с моего лица кудряшки. Каждый день мои волосы ложатся по-разному, но сегодня выглядят совсем неплохо – не вьются мелким бесом, все еще высветлены летним солнцем. Ногти Феликса покрыты синим лаком, бровям придана безупречная форма – каждый волосок на своем месте. Я вижу это, когда Феликс склоняется надо мной, убирая завиток с моей скулы. От него пахнет дорогими духами.
– Прекрасно. – Слегка откинувшись назад, он обводит меня взглядом и кивает. – Просто картинка.
Я закатываю глаза, но Феликс качает указательным пальцем.
– Всегда принимай комплимент как должное. – Он оглядывается на журналистку, женщину за тридцать в темно-синем брючном костюме: – Она ваша.
Подходит фотограф, просит посмотреть туда, потом сюда, скрестить ноги, распрямить ноги. Краем глаза вижу у стены Феликса и Джаз, которые о чем-то шепчутся, сдвинув головы. Я уже начинаю чувствовать себя тигром в клетке, но тут Джаз улыбается мне и поднимает вверх большие пальцы.
– Потрясающе, – говорит журналистка, которая представилась как Вэнити Джонс. Возможно, это псевдоним, но все равно звучит круто. Ее светлые волосы так блестят, что я практически вижу в них свое отражение. – Я задам тебе несколько вопросов, Роуз, а Джереми будет в это время фотографировать. Не обращай на него внимания.