– Отлично, – произносит Феликс. – Тогда сейчас попрактикуемся.
Впервые за этот час Миллер открывает рот:
– Что?
– Мы должны как можно скорее опубликовать ваше фото в соцсетях, – отвечает ему Феликс. – Надо купировать последствия нанесенного вами урона. – Он встает и одергивает тунику. – И сейчас мы пойдем в парк дальше по улице снимать очаровательную сцену свидания, и вы проделаете все, о чем я вам только что рассказывал.
Миллер, розовея, смотрит на меня.
– Хорошо, – говорит он. Куда только подевался тот уверенный в себе человек, с которым я поднималась в лифте? – Отлично.
– Отлично, – вторю ему я, хотя не вижу в этом ничего хорошего.
– Отлично, – хлопает в ладоши Феликс.
Когда мы выходим из здания, Миллер придерживает передо мной дверь.
– Мило, – кивает Феликс. – Хорошее начало, Миллер.
Тот испуганно вздрагивает, и я понимаю, что он это не специально. У Миллера врожденная вежливость; я здесь ни при чем.
– Ро, – окликает Феликс, – возьми Миллера за руку.
Я беру. После всего, что случилось за последние несколько дней, мне кажется, что я предаю саму себя. Еле касаюсь пальцев Миллера, а он внезапно удивляет меня тем, что крепко сжимает мою руку. Он опускает на меня взгляд, я смотрю в ответ, и за мгновение до того, как я вспоминаю, что он делает это по инструкции, у меня мелькает мысль: «Что?!»
– Вы только посмотрите, – восклицает Феликс, изображая пальцами, будто фотографирует. – Картина юной любви. – Холодный ветер обматывает края туники вокруг его коленей. – Чудесно.
Мы с Миллером идем к парку в молчании, слушая болтовню Феликса. «Обнимайтесь подольше», говорит он, «углубляйте по возможности зрительный контакт», «смешите друг друга или хотя бы делайте вид». Может, начать записывать за ним? Но в глубине души я вообще не хочу запоминать вот это все.
Парк в конце квартала маленький и тенистый, с пригорками и скамейками; в дальнем конце – пестрая детская площадка со смягчающим покрытием.
– Идеально, – произносит Феликс, направляя нас к свободной скамье, выкрашенной зеленой краской и заляпанной птичьим пометом. Сев, я чувствую, как металлические перекладины холодят ноги через джинсы. – Давайте сделаем здесь несколько снимков.
Миллер усаживается рядом. Его руки покрылись гусиной кожей. Ветер треплет его волосы, и он отбрасывает их назад.
– Надо было захватить куртку, – замечаю я.
– Угу, – коротко отвечает он.
– Эй, народ, – говорит Феликс. Он стоит с телефоном в руке, недовольно глядя на нас. – Мне что, нужно режиссировать все от и до или, может, вы хотя бы попытаетесь сделать то, что мы обсуждали внутри?
Я придвигаюсь к Миллеру до тех пор, пока граница между нами не сминается полностью. «А он теплый», – подсказывает мозг. Это приятно, и приходится напомнить себе, что мне это ни капли не нравится. Миллер обнимает меня за плечи своей длинной рукой. «Тепло». Мое плечо оказывается у него под мышкой. Оглядываюсь на Феликса, но он лишь машет рукой, типа «продолжайте».
По-моему, этого уже больше чем достаточно, но я, собравшись с силами, скрещиваю ноги, прижимаюсь к Миллеру и поднимаю к нему лицо. Он уже смотрит на меня, зарывшись подбородком в мои кудри.
– Супер! – кричит Феликс.
Миллер улыбается – мягко, искренне и до невозможности убедительно – и говорит:
– Твои волосы опутали меня всего.
Я бы послала его к черту в ад, да только, похоже, мы уже там.
Запостив фото, мы устраиваем перерыв на обед. Благодаря высокохудожественной режиссуре Феликса снимки получились гораздо лучше, чем я могла себе представить: мы сидим на скамье, моя нога закинута на ногу Миллера, его рука обнимает меня за плечи, пальцы – у меня в волосах. Мы смотрим друг на друга, и кажется, что я реально вот-вот его поцелую. Само собой, я не сделала ничего подобного.
В офисе Феликс уходит перекусить на свое рабочее место, а мы с Миллером садимся по разные стороны огромного стола в конференц-зале. Едва Феликс вышел, Миллер вытащил из рюкзака учебник, и я наблюдаю, как он ест и одновременно делает аккуратные пометки в расчерченном блокноте. На корешке книги написано: «Интерпретируя Античность». Нравится ему эта тема.
– Миллер.
– Да? – Он продолжает писать, не поднимая головы.
– Почему Древний мир?
Его ручка замирает; он задумывается на миг, прежде чем ответить.
– Если хочешь поиздеваться, так и скажи.
– Не хочу. – Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Господи. – Просто пытаюсь разговаривать.
Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются над длинным пустым столом. Его рука зависла над блокнотом, готовая продолжить писать.
– Правда?
– Правда, – киваю я.
Он медленно выдыхает и отводит глаза, потом начинает говорить, глядя на окна.