– Это неправда. Я знаю, что в восемнадцать лет ты смогла достичь того, чего многие не достигнут никогда. Ты сумела создать нечто ценное и продать это миру. Знаю, что ты умеешь писать алгоритмы и хорошо держишься во время прямого телеэфира. Ты выдающаяся во всех отношениях.
– Все это очевидно, – замечает Миллер. Его здоровая рука лежит на столе, пальцы сжаты в кулак. – Известно каждому, кто хоть немного интересовался.
У меня в груди становится горячо. Передо мной сидят двое, один действительно меня знает, другая – нет.
– Я очень гордилась, пока не поняла, что созданное мною причиняет людям вред, – говорю я. – И что все, кто здесь работает, скрывали это от меня.
– И только поэтому твоя работа утратила для тебя ценность? Ты так легко готова от нее отказаться? – Мать сплетает пальцы. – Скажи, а что по этому поводу думает Вера?
У меня перехватывает горло, я не могу ответить, и мать продолжает говорить:
– Я с самого начала уважала ее право на неприкосновенность частной жизни. Но если это она давит на тебя, требуя все отменить…
– Вера умерла.
Я первый раз произношу эти слова вслух. Моя ярость – нет, больше, чем ярость, – вот-вот выплеснется наружу. Как она посмела упомянуть Веру здесь, в этой комнате? Если бы Вера была жива, я в первую очередь пришла бы за советом к ней. Мне так отчаянно ее не хватает, что я не могу дышать. Но вместо нее передо мной сидит моя мать. Она так небрежно бросается Вериным именем, как будто имеет на это право.
– И никто на меня не давит. Я способна самостоятельно принимать решения.
Мать выпрямляет и без того идеально прямую спину, отчего делается еще выше.
– Мне жаль, – произносит она. – Но нельзя же опускать руки из-за какой-то статьи в «Нью-Йорк Таймс». Поднимая волну, ты неизбежно осыпаешь кого-то брызгами и вызываешь злобу. Иначе не бывает.
– Это не брызги. – Уничтожать собственную мечту очень больно, но я не ожидала, что придется еще и бороться за свое решение, особенно – с ней. – Это человеческие жизни.
Мать нетерпеливо фыркает.
– Не позволяй другим вставать на твоем пути, Роуз.
– Таким, как мы с папой? – Слова вырываются у меня прежде, чем я успеваю подумать. – Как мы с ним встали на твоем?
У матери раздуваются ноздри.
– Нет, – отвечает она, – не так.
– Точно? Потому что выглядит именно так. Наверное, деньги были для тебя важнее, чем наши чувства. Но у меня к этому другое отношение. – Я подаюсь вперед, чувствуя жар в горле. – Мы разные. «ПАКС» уродует жизни людей, а они дороже всего.
– Дело не в деньгах. – В ее голосе сквозит раздражение. – Что тогда, что сейчас. Дело в том, что ты гордишься своей работой, раскрываешь свой потенциал, идешь своей дорогой так, как считаешь нужным.
– Сильно сомневаюсь, что это по-прежнему моя дорога, – говорю я и вдруг понимаю, что это действительно так. – Все эти вопросы, которые вы добавляли, этот поддельный ученый из Калифорнии, который полагает, что можно предсказать, какую кашу человек будет есть на свой восьмидесятый день рождения, и прочую чушь…
– Чтобы приложение оставалось конкурентоспособным, его нужно постоянно освежать. Это суровая правда жизни. Но твой алгоритм, твоя Чудесная Четверка – невероятно могущественная штука. Не закапывай свое открытие.
– Ты тоже прошла анкетирование? Когда было только четыре категории?
Она колеблется лишь мгновение, потом кивает.
– И какой ты получила ответ? – спрашиваю я внезапно охрипшим голосом. Приходится сглотнуть. – Что сказано о твоих детях?
Моя мать осторожно выдыхает, и я вижу, как аккуратно поднимается и опускается ее грудь.
– Что у меня будет один ребенок, конечно.
Я закрываю глаза. Летом, создавая «ПАКС», я думала, что приложение поможет мне разобраться и понять мою мать и сделанный ею выбор. Но «ПАКС» работает только с фактами. У моей матери один ребенок, это бесспорная истина; а то, что мать меня бросила, «ПАКС» не касается. Можно иметь ребенка и не быть ему родителем. Можно иметь ребенка и не любить его. Какая огромная, полная боли, пропасть между результатами ее анкетирования и нашей общей реальностью. Вот она, та самая серая зона, которую невозможно просчитать и в которой мы на самом деле живем.
– Если тебе судьбой было предназначено иметь ребенка, почему же ты вела себя так, как будто у тебя его нет? – тихо спрашиваю я.
Она отвечает не сразу и говорит тихо, медленно, как будто старательно просеивает каждое слово через мелкое сито:
– Я хотела, чтобы ты увидела меня женщиной, реализовавшей все свои мечты.
– Это, по-твоему, был единственный способ? Исчезнуть?
– Все эти годы я старалась держать связь с тобой…
– Сто долларов на день рождения? – интересуется Миллер. Я перевожу на него взгляд и вспоминаю Виллоу, швырнувшую сумки на пол больничной палаты в Нью-Йорке и прижавшую к себе изломанное тело сына. – Не думаю, что это может заменить настоящую связь.
– Я сделала не только это, – отвечает моя мать, и я, не выдержав, смеюсь. – Едва я узнала про «ПАКС», сразу подумала, что XLR8 станет отличной платформой для разработки твоей идеи. Я ни минуты не сомневалась. Я…