– Что ты здесь делаешь? – обвиняющим тоном спрашиваю я.
Конференц-зал набит до отказа, заняты все стулья, кроме двух, предназначенных для нас с Миллером. Мое сердце колотится у меня в горле, словно пытается придушить и избавить от необходимости здесь находиться. Миллер едва заметно пододвигается, чтобы наши руки соприкасались.
– Прошу. – Моя мать указывает на пустые места напротив нее. – Присаживайтесь.
– Она задала вам вопрос, – говорит Миллер.
Я вижу, как он стиснул челюсти. Это похоже на засаду, и он разозлился.
– И я отвечу, – произносит моя мать. – Но сначала, пожалуйста, сядьте вместе со всеми.
Миллер вопросительно смотрит на меня. Я делаю шаг вперед, и он следует за мной. Мы садимся, но я отклоняюсь назад, чтобы расстояние между мной и матерью было как можно больше. Я не видела ее шестнадцать лет, но все равно каким-то образом ощущаю связь между нами. Как будто каждый раз, когда она двигается на стуле, я чувствую натяжение нити. А от того, как она на меня смотрит – словно знает лучше всех, – мне хочется немедленно выйти из зала.
– Я хочу поблагодарить всех за то, что пришли сегодня, – говорит она, оглядывая людей вокруг. Ее руки сложены на столе, бледно-розовые ногти – с идеальным маникюром. – Я знаю, что мы закрываемся на праздники, но из-за этой статьи нам необходимо обсудить наши следующие шаги.
– Постой, – говорю я, и мать переводит на меня пронзительный взгляд серо-зеленых глаз. – Какое
Мать раздумывает всего мгновение, как компьютер, обрабатывающий информацию с небольшой задержкой.
– XLR8 принадлежит мне, – говорит она, и мне кажется, что я рухнула с огромной высоты. – Я купила ее весной по договору о слиянии компаний, и «ПАКС» стал нашим первым приобретением после расширения и открытия офиса в Колорадо.
Я оглядываю присутствующих, пока не нахожу его. Феликс сидит рядом с Джаз, на нем свитер грубой вязки, глаза подведены черным. Он встречается со мной взглядом. У него такой вид, будто его вот-вот стошнит.
– Ты мне не сказал.
Он нервно сглатывает.
– Я не знал об этом, Ро.
Я смотрю на Джаз, и она трясет головой, шепча:
– Я тоже не знала.
– Но вы точно знали. – Я поворачиваюсь к Эвелин, которая, как всегда, абсолютно невозмутима. – Вы знали и не сказали мне.
– Это было необходимо, – отвечает Эвелин. – Мы боялись, что ты не подпишешь договор, если узнаешь. И, если бы не случилось ерунды с «Нью-Йорк Таймс», нам не пришлось бы тебе ничего говорить.
В моей голове проносится одновременно столько мыслей, что я просто не знаю, о чем заговорить сначала. Значит, своим успехом я обязана исключительно матери. После стольких лет вакуума между нами она все-таки нашла способ дотянуться до меня и даже заявила свои права – забрала себе половину моего изобретения. Но я хочу принадлежать исключительно самой себе.
В конце концов я говорю совсем о другом:
– Это не ерунда. Вы знали обо всем и ничего не сделали. Так поступать неправильно.
– Неправильно? – резко переспрашивает мать.
– Неправильно, – повторяю я, глядя прямо на нее.
Хочется верить, что она понимает, о чем я. Это не только про «ПАКС», но и про нее тоже. Она вздумала стать частью моей жизни, когда я не хотела ее видеть; заставила меня делиться с ней, хотя я не собиралась это делать.
– Продолжать раскручивать приложение неэтично.
– И что ты предлагаешь? – спрашивает Эвелин.
Кажется, что в воздухе вообще не осталось кислорода; все затаили дыхание.
– Я ничего не предлагаю, – говорю я, глядя прямо на нее. – Просто ставлю в известность. Я готова была терпеть репетиции, новые вопросы анкеты, странного профессора из Лос-Анджелеса, с которым вы якобы советовались, но только не это. «ПАКС» – мой, и мы должны закрыться.
Мгновение тишины, затем мать произносит:
– Всем выйти.
Она спокойно смотрит на меня, пока все суетятся, поднимаясь с мест. Когда Миллер начинает вставать, я хватаю его за руку.
– Нет, – говорю я, не сводя глаз с матери. – Он останется.
Она окидывает его проницательным птичьим взглядом. Все это – самое прекрасное и самое ужасное – мы с Миллером создавали вместе. Интересно, что́ мать о нем помнит. Темноволосый двухлетний малыш, сынок ее лучшей подруги. Миллер снова опускается на стул, и она мне кивает.
– Роуз, – говорит мать, когда дверь у меня за спиной наконец захлопывается, – ты должна гордиться тем, что создала. Я тобой определенно горжусь.
Она умолкает, видимо, ожидая от меня благодарности, но я ни капли ей не благодарна, совсем наоборот. Эта женщина, достаточно богатая, чтобы мгновенно купить билет на рейс из Сан-Франциско, обладающая достаточной властью, чтобы двумя словами выгнать из комнаты толпу народа, – она мне чужая. Хуже, чем чужая.
– Я не нуждаюсь в твоей гордости, – спокойно отвечаю я, вскинув голову. – И ты меня совсем не знаешь.
Мать моргает от неожиданности, и уголок ее рта слегка дергается, словно от удивления, но она быстро приходит в себя.