– Ты была с отцом. – Мать встает, и я понимаю, что нас выпроваживают. – Я думала, что это к лучшему. – Она поводит рукой в сторону двери, как всегда решив за нас обеих, что на сегодня достаточно разговоров.
Я с трудом узнаю собственный голос, полный ярости и в то же время слабый.
– Да, – говорю я. – Наверное, ты права.
Мы с Миллером покидаем офис XLR8, и сотрудники смотрят нам вслед так, будто нас отправили в детскую ждать, когда позовут. Внутренний голос едва уловимо шепчет, что приложение наполовину мое. Что я не обязана покорно выполнять указания матери. Но голос очень тихий, и чем дальше мы уходим от конференц-зала, тем он тише. Я так устала. Я не чувствую в себе сил бороться. Я годами училась отделять себя от матери, и вдруг она свалилась как снег на голову, только осложняя то, что и без нее казалось невыполнимым.
Феликс ждет нас возле лифтов, смущенно потирая ладонь большим пальцем.
– Слушайте, – говорит он, когда Миллер нажимает на кнопку вызова, – понимаете, я…
Он замолкает. Мы молча смотрим и ждем. Этот человек подбирал нам одежду, обучал и постоянно был рядом последние четыре месяца. Он обнимал меня на Вериных похоронах. Он, догадавшись обо всем, подтолкнул меня к скорой в Нью-Йорке. Я считала его другом.
Феликс тянется ко мне, но я понимаю, что это просто условный рефлекс, – он не знает, что сказать, и хочет заменить слова объятиями. Но я сейчас как будто сделана изо льда – холодная, хрупкая, истончившаяся до прозрачности. Если до меня дотронуться, я не выдержу.
– Не надо, – говорю я, и его рука повисает в воздухе.
В тот момент, когда Феликс опускает руки, лифт открывается.
– Ты мог бы сказать нам, – произносит Миллер. Я захожу в кабину следом за ним, и Феликс с несчастным видом следит, как двери начинают закрываться. – Уж это мы заслужили.
– Я не мог, – отвечает Феликс с тихим отчаянием. Он торопливо оглядывается через плечо на сотрудников, ожидающих его в офисе. – Ребята, я…
Но двери закрываются, и он остается с той стороны. Миллер тянется ко мне здоровой рукой, но я отступаю назад и вжимаюсь в угол лифта.
– Пожалуйста, – чуть слышно прошу я, не решаясь поднять глаза, – не надо.
Меня пожирает чувство вины, заглатывает большими кусками. Я украла у Миллера что-то совершенно грандиозное, а он даже не сердится на меня. Я поступила безрассудно, столько всего отдала этой ненавистной женщине, что даже не могу положить конец начатому.
– Ро, – мягко произносит он, делая шаг ко мне, – иди сюда.
Но я мотаю головой и смотрю в пол, пока лифт не останавливается. Я не заслуживаю этого, не заслуживаю утешений от Миллера после того, как сама заварила кашу. Если бы не я, он бы не пострадал.
Мы садимся в машину, и я поворачиваю ключи в зажигании, но Миллер выключает мотор. Я делаю три вдоха, прежде чем оторвать взгляд от руля и посмотреть на Миллера. Его глаза кажутся темными в сумраке парковки, на щеке лежит полоска света, проникающего через окно.
– Пожалуйста, – просит он, – расскажи, о чем ты думаешь.
Я сглатываю.
– Я ужасный человек.
Миллер так удивлен, что ему только с третьего раза удается выговорить:
– Что?! – Он придвигается ближе, перекладывает руку в гипсе. – Ро, то, что там произошло, было настолько чудовищно, что я… Неудивительно, что ты так расстроилась. Я сам расстроился. – Он заглядывает мне в глаза. – Но ты совсем не плохая. С чего ты это взяла?
– Все это случилось из-за меня. – Я раскидываю руки в стороны, насколько это возможно в тесном пространстве между нами. – Мне так этого хотелось. А теперь я не могу остановить процесс.
– Эй. – Он ловит меня за руку. – Ты придумала «ПАКС», но ты – не он.
Мы молча смотрим друг на друга. Мне кажется, что мои легкие стиснуты грудной клеткой.
– А кто я? – спрашиваю я шепотом. Моя жизнь неузнаваемо изменилась с тех пор, как началась эта история. – Кто, если не Ро из «ПАКС»?
– Ты мой самый любимый человек, – отвечает Миллер, и его слова рвут мне сердце, как рыболовный крючок. – Помнишь, ты спросила меня в больнице, согласен ли я дать тебе что-нибудь?
Я киваю, сжимая губы.
– Все что угодно, Ро. – В тишине салона его голос звучит уверенно и твердо. – Я всю жизнь был готов отдать тебе все. И так будет всегда, что бы ни случилось.
Не хочу плакать; я так наплакалась за последнюю неделю, что, наверное, никогда не высохну. И все равно у меня опять текут слезы, и улыбающийся Миллер расплывается перед глазами.
– Ты уверен? – спрашиваю я.
Он со смехом притягивает меня к себе над консолью, целует меня в щеку и в губы.
– Уверен.
Когда он слегка отодвигается, я удерживаю его руку у себя на шее.
– Тогда мне нужна твоя помощь.
– Когда угодно, – кивает он, не сводя с меня глаз.
– Раз они отказываются закрыть мой проект, мы должны найти способ сделать это без них. – Набрав в грудь побольше воздуха, я заставляю себя произнести слова, прежде чем передумаю: – Надо нанести репутации «ПАКС» такой урон, чтобы никто не хотел им пользоваться.
Миллер медленно кивает. На его лице видна решимость, губы твердо сжаты. И отвечает он так же твердо и уверенно:
– Хорошо, давай все спалим.