От Миллера я еду прямо в «Бобы». Папа стоит у кофемашины с полотенцем на плече.
– Она тут, – выпаливаю я, даже не здороваясь. – Она стояла за этим с самого начала.
– Кто? – спрашивает он, вливая кипящее молоко в очередную чашку.
Я откашливаюсь, не сводя с него глаз.
– Мама.
Папа каменеет. Из динамиков доносится мурлыканье Бинга Кросби, поющего о Санта-Клаусе.
– Она… – папа испуганно косится на окна, – она тут?
– Не тут, а здесь. – Я захожу за стойку, и папа не глядя сует латте ожидающей посетительнице. – В Денвере. XLR8 принадлежит ей.
– Что? – Его лицо недоверчиво вытягивается. Если бы я только что не общалась с матерью лично, тоже не поверила бы. Это же невозможно. Такого не может быть. Но, оказывается, может. – И ты… ты ее видела?
Я киваю и, приподняв лючок на стойке, вдруг понимаю, что у меня трясутся руки. Папа замечает это одновременно со мной.
– Генриетта, – говорит он кассиру, – можешь идти домой, я сам все закрою.
– Точно? – Она окидывает взглядом зал, украшенный к Рождеству. На спинки кресел у камина брошены пледы, над входом мерцает огоньками гирлянда. – Сейчас только четыре.
– Ничего страшного, – натянуто улыбается папа. – Желаю хорошо отдохнуть.
Генриетта снова вопросительно смотрит на нас, затем снимает фартук и вешает на крючок в углу кухоньки. Наконец она уходит, звякнув колокольчиком на двери, и мы остаемся одни. Папа запирает кафе и переворачивает табличку на «Закрыто», потом указывает на кресла у камина.
– Ты в порядке? – спрашивает он, вглядываясь в мое лицо. Я киваю, и он, подавшись вперед, ставит локти на колени. – Расскажи мне, что произошло.
– Она купила XLR8 прошлой весной. – Я говорю быстро и лихорадочно, все больше сбиваясь на скороговорку. – По договору о слиянии компаний, поэтому ее имя нигде не упоминается. Когда «ПАКС» стал популярным, она посчитала, что он пригодится XLR8, а я думала, что сама добилась успеха, но это не я, это она так сделала, а теперь, после статьи в «Нью-Йорк Таймс», я хочу закрыть работу приложения, потому что оно разрушает жизнь людям, с которыми я даже не знакома, а она не дает мне это сделать, ей принадлежит половина «ПАКС», и получается, что я вообще не имею права голоса, хотя я сама его создала, но, наверное, она его тоже создавала, и…
Папа кладет свою большую ладонь мне на колено, заставляя замолчать.
– Малышка, – ласково говорит он, – успокойся.
Я прерывисто вздыхаю, глядя на его пальцы.
– Она меня обхитрила. – Папа слушает меня, щуря глаза. – Я не хотела иметь с ней ничего общего, но она до меня добралась.
У папы такое лицо, как будто ему хочется сказать очень многое, но он не знает, с чего начать. Из динамиков все так же льется рождественская музыка.
– Это твой успех, – произносит он наконец и, сняв ладонь с моего колена, откидывается на спинку кресла и потирает переносицу. – Не имеет значения, кто заметил в тебе нечто, заслуживающее внимания, она или не она. Заметили, потому что было что замечать. Согласна?
Я киваю, сглатывая комок в горле.
– Согласна.
– Но с ее стороны скрыть от тебя свое участие, а потом вот так, внезапно, появиться и застать тебя врасплох… – Папа обрывает себя и выставляет плечо вперед. Точно так же он выставлял плечо вечером на кухне, когда Вера еще была жива. Это значит, что папа пытается сдержать накатывающий гнев. – Ты имеешь право сама решать, какие у вас с ней будут отношения.
– Не хочу никаких отношений, – быстро отвечаю я. – Она тебя обидела.
Папа сводит брови.
– Это про то, чего хочешь ты, а не про то, что чувствую я, Ро.
Я вспоминаю свой тринадцатый день рождения. Папа, Вера и Виллоу хором поют «С днем рождения», Миллер раскладывает вилки для торта. Маленькая горка подарков, мамин – в самом низу; тот самый конверт с открыткой, тонкий и бездушный. Папа молча протягивает его мне через стол.
– Она забрала у тебя все, – шепчу я.
– Не все, – отвечает он, придвигаясь. – Когда родилась ты, Ро, мы были очень молоды. Она оказалась не готова.
– А ты?
Он слабо улыбается.
– Невозможно подготовиться к тому, что твоя жизнь вдруг перевернется вверх дном. Но с первого же взгляда на тебя я понял, что ты станешь самым лучшим, что у меня есть, несмотря на страх не справиться в одиночку.
Я торопливо смахиваю набежавшие слезы.
– Но я уже предала тебя, когда занялась программированием. И я не хочу предать снова, начав общаться с ней.
– Малышка, – наклоняется ко мне папа, – ты не предашь меня, оставаясь такой, какая ты есть. Не предашь, выбрав свой путь в жизни.
– Я уже не понимаю, насколько он мой, – отвечаю я дрожащим голосом. – У меня все разваливается.
– Ты в этом не виновата. «ПАКС» оброс множеством функций, которые ты не планировала. – Папа качает головой. – А в компании есть люди, – например, твоя мать, – которые должны были отреагировать, когда начались неприятности. Они должны были принять меры, чтобы подобных неприятностей вообще не случилось. Ты ведь это понимаешь?
Я смотрю перед собой, кусая губу. Понимаю, конечно. Но понимаю и то, что сама идея, безобидный зародыш, который вырос в чудовище, принадлежит мне.