В ближнем бою йэрда оказались беззащитны. Воины Песчаного Шаха превосходили их и численностью, и ратным умением, а потому один за другим лучники гибли под яростными взмахами изогнутых клинков. Сабли рубили, вгрызались, кромсали, почти не встречая сопротивления. Так гиб цвет войск Новой Ольтрии, а пехота не могла пойти на помощь, ибо разрушение строя означало верную погибель.
Сердце наследника, словно бы прекратило биться: он видел слишком много ужасного и невероятного. Как гибли верные ему воины, как улюлюкали враги-налётчики, как слетела с плеч голова седого Парве, как пал Джакар в неравной схватке с тремя головорезами.
— Держать строй! Прикрыть бока! — выкрикивал приказы старик Генже, последний из войсковых тысячников. Пехота перестроилась: линии ксэрта и аджа остались на своих местах, но копейщики-вития вышли из середины, растянувшись защитным четырёхугольником.
Сражение затихло. Ни один из шахских стрелков не уцелел. Налётчики, потеряв всего лишь нескольких воинов, теперь могли спокойно перестроиться, не боясь удара с воздуха. И вскоре всадники в масках окружили пехотный строй со всех сторон.
Из вражьей толпы отделился конник, чьи плечи покрывал роскошный выделанный из шкуры хорхэя плащ, а маска щерилась тигриным оскалом. Остановившись перед ксэрта, глядящими на него с ненавистью, плащеносец заговорил:
— Я тот, кого именуют Шахом Песков, единственный законный наследник Великого Артеана и истинный правитель Ольтрийского Царства. Вы бились храбро и заслужили моё уважение, я даю вам выбор, воины, признайте меня своим государем или падите в битве. Плена я предложить не могу, ибо не терплю нахлебников. Выбирайте!
Быть может среди ратников Новой Ольтрии и нашлись бы те, кто признал притязания Песчаного Шаха, но у них не хватило времени, чтобы принять такое сложное решение. Пока даже старый тысячник колебался, юный наследник сделал выбор за всех.
— Вдребезги! — закричал он, отметает все пути к отступлению.
— Развеять! — не менее грозным кличем отозвался Песчаный Шах, и вновь забили плети ветров, ломая копейные древки, руша монолитный строй. А вслед за вихрем и песком пришли безликие воины на быстрых конях. Саркарис сегодня явно сражался на стороне Старой Ольтрии.
На сей раз Джарруд не остался в стороне, он принял бой вместе с гибнущим войском. Его худенькая фигурка с керановым копьём молнией пронеслась по полю брани, разыскивая вражьего Шаха. Однако ему не довелось ни убить, ни быть убитым. Аркан предательской змеёй скрутил сжимавшую древко руку, а в следующий миг наследника вырвало из стремян. Асдэ рухнул на пропитанный кровью песок, и прежде чем лишиться сознания, он успел разглядеть глумливый оскал на тигриной юсфитовой маске.
После церемонии Эли повела его в лекарскую — перевязывать руку. Шейрон, словно вновь оглушённый булавой Мотылька, покорно следовал за ней. Теперь, когда торжественное опьянение спало, рыцарь не переставал изумляться собственной идее.
Что толкнуло его на этот безумный шаг? Любовь? Жалость? Жажда справедливости? Наверное, всё вместе. Ведь он с самых ранних лет чётко разделял мир на белое и чёрное, считая, что существует в жизни Правда, которой и нужно держаться. С ней Шейрон соизмерял все свои поступки. Выбранный им рыцарский путь тоже был дорогой к Правде. Ведь рыцарство — это не только острый меч и могучий конь, не только слава и земля, но ещё и честь, и благородство, и любовь. Этому его учил фаир Бертил, и в это он сам безоговорочно верил.
Геррерт ждал, что их в палате встретит темнота, но ошибался: на прикроватном столике мягко светился полый стеклянный шар, внутри которого словно бы заперли отголосок солнечного сияния. Крохотный огонёк суетливо метался, отбрасывая блики на стены. Шейрон вспомнил: их называли эралим — пленный свет. Ибо в храме Каинен не должно быть мрака.
Эли развязала напитавшуюся кровью ткань: священный долг ленты был исполнен и пришло время уступить место обычной тряпице. Без этой красной змейки на шее жрица выглядела ещё более беззащитной.
Привычный лекарский обряд давался девушке с трудом, каждое движение, словно бы разрывало незримую, но вязкую преграду. Ксэттум не покидали тревога и волнение, ведь мать рассказывала ей, что происходит после торжественной клятвы. Эли чувствовала сердечное влечение к фаиру Шейрону, но боялась неизбежной телесной близости. Своими словами и поступками рыцарь доказал, что относится к ней трепетно, но он мог причинить боль ненароком, забывшись в любовной горячке.
Однако вопреки опасением ксэттум горячка и забытье Шейрону не грозили. Напротив, смотря на ласковый свет эралим, орхэт всё более впадал в растерянность. Теперь, когда они остались наедине Геррерт не решался поставить окончательную точку. Ведь маленькая жрица ни капли не походила ни на одну из его прежних любовниц. Те уж точно не знали ни стыдливости, ни страха: весёлые сельские девки поражали воображение страстностью, а молодые вдовы в городах — изобретательностью. Эли же была хрупким цветком, трепетной бабочкой, живым воплощением Молчаливой Аксан.
