— Эли… — тихо произнёс Шейрон, когда девушка закончила с повязкой. — Ты знаешь, обычай Светоносного велит нам разделить ложе, чтобы единением тел скрепить союз душ. Но… я предложил тебе Allain для защиты, и если ты не хочешь или боишься, то…
— Фаир Шейрон, — оборвала его жрица. — Конечно, я боюсь, но только чуть-чуть. Ведь я уже ответила вам согласием пред ликом Каинен. Я знаю, вы не хотите сделать мне больно. И лишь прошу вас быть осторожнее…
«Несчастное дитя! Она наверняка считает это долгом. Не знает, что любовь — отрада для двоих…»
— Leyteur! — повторил Шейрон, одной рукой обнимая вздрогнувшую ксэттум. Он сидел, она стояла, но головы их находились на одном уровне, чем рыцарь и воспользовался, целуя сомкнутые губы.
Эли попыталась ответить, неловко и неумело. Геррерт не упорствовал, позволяя девушке разобраться в новых ощущениях. Никакой спешки, никакого давления. Этой ночью он стал её мужем, а значит у них впереди ещё целая жизнь.
У ксэттум от волнения пересохли губы и похолодело во рту, а мягкий свет стеклянного шара обличал предательский румянец, но поцелуй продолжался. Когда же уста их наконец разомкнулись, Шейрон освободил Эли от плаща, сбросив с плеч алую ткань. Теперь на девушке оставалось лишь скромное жреческое платье, белизной лишь самую малость превосходящее её кожу. Орхэт, расстегнув пуговицы, сбросил бирюзовый эдеш, оставшись только в штанах и нижней рубахе.
И в силу опять вступили традиции. Многовековый обычай предписывал новобрачным раздеться на глазах друг у друга. Шейрон уже не медлил, и вскоре предстал перед женой обнажённым. Эли смутилась ещё больше, отвела взгляд, в котором отражалась борьба стыда и любопытства. Наконец тонкая девичья рука вспорхнула к нагрудной тесёмке, но остановилась на полпути. Геррерт, вняв безмолвной мольбе, сам освободил жрицу от плена одежды. Загрубевшими от воинских занятий пальцами он развязал алую тесьму, стянул с плеч рукава, ослабил пояс. Платье снималось неохотно, словно бы ткань вознамерилась твёрдо стоять на защите целомудрия, однако напористость орхэта всё же сломила её сопротивление, и одеяние пало к ногам жрицы.
Взору Шейрона предстала ничем не прикрытая красота только-только расцветшего тела: молочная белизна кожи, бутончики грудей, манящая округлость бёдер, светлый пушок внизу живота. Вид этой невинной девичьей наготы поставил точку на сомнениях рыцаря, утихомирил тревогу и похоронил робость. Осталось только волнение, но совсем иного рода: предчувствие близости разгорячило орхэта, заставляя забыть о всех сложностях.
Эли с изумлением наблюдала как твердеет, наливаясь кровью, мужское естество Шейрона. И эта естественная метаморфоза казалась ей чем-то удивительным, происходящим будто по волшебству. Да и сама брачная ночь была для ксэттум сродни таинственному ритуалу, в котором мужчина — жрец, а женщина — жертва.
Геррерт поцеловал её в шею, обжигая дыханием, царапая щетиной. Смуглые руки заскользили по белому телу: одна замерла на груди, лаская ягоду соска, другая оглаживала поочерёдно талию, ягодицы, бёдра. Эли напряглась, принимая непривычную ласку. Возбуждение неспешно начинало завладевать и ей, пробиваясь сквозь пелену страха.
Для Шейрона уже перестало существовать что-либо кроме наслаждения, он упивался мягкостью кожи, дробью взволнованного сердца, робким постаныванием, то и дело срывающимся с порозовевших губ. Геррерт, оборвав череду поцелуев, осторожно подхватил тихонько ойкнувшую жрицу и положил на постель. Зарылся лицом в её волосы, впитывая дурманящий запах цветущей акации. Зашептал на ухо что-то бессмысленно-приятное, зная, что жрице необходимо чувствовать нежность в его голосе.
Геррерт не привык размениваться на ласки, предпочитая добиваться своего нахрапистостью и грубоватым очарованием. Но сейчас всё было по-другому: рыцарю хотелось, не останавливаясь, одаривать ксэттум удовольствием, ведь сам он получал от этого не меньше наслаждения.
Не прекращая жаркого шёпота, Шейрон покрыл быстрыми поцелуями ключицу девушки, задержался на груди, а потом скользнул ниже — к пупку. Прижимаясь щекой к мягкому животу, орхэт готовился удивить девушку причудой, которой научился у распутной вдовы, что не давала ему спать по ночам всю проведённую в Гердии декаду.
Геррерт осторожным движением развёл в стороны согнутые в коленях ноги Эли, почувствовал, как она напряглась, но всё же не воспротивилась. Не теряя времени, рыцарь прильнул к самому лону, целуя сокровенные губы. От неожиданности жрица широко раскрыла глаза и, не удержавшись, вскрикнула.
Ответом ей стала нежная и уверенная ласка: не отрываясь от девичьего естества, Шейрон оглаживал внутреннюю поверхность бёдер, то и дело легонько стискивая их. Эли уже не скрывала своих чувств, содрогаясь от стонов. Руки её непроизвольно сжимались в кулаки, сминая белую простынь, а язык рыцаря всё бесстыднее проникал в неё, заставляя истекать влагой.
