Пьер не забыл оказанной милости, и гвардия при нём стала послушным инструментом в руках Эжена. Близящаяся смерть Жерара де Онира грозила стране кровавым переделом власти, и наследнику нужны были верные люди в столице.
Против де Ителя выступали шестеро из семи постоянных заседателей Высокого Дома. Могущественные, богатые, жадные до власти. Казалось, заговорщики сильны и опасны. Однако в дни последовавшей за кончиной старого князя неразберихи де Блейн сумел захватить под стражу их всех. Даже удивительно, как просто удалась ему уловка с подставным письмом, поставившая точку на интригах хитроумца Жоржа де Клеви. Впрочем, с остальными получилось ещё легче: Драконьим Стражам даже не пришлось обагрить клинки.
В течении суток все явные враги были обезврежены, а тайные предпочли уступить и затаиться. Пьер по праву мог гордиться собой и своими людьми. После победы ему оставалось лишь обеспечить в столице порядок в преддверии возвращения Эжена. Страна Лазурного Дракона стояла перед чертой великих перемен, и наэмир Драконьей Стражи ощущал это сильнее прочих.
Третьего числа первой декады месяца Аметиса в Эн`Хаир выпал первый снег, лёгкий и быстро тающий, но тем не менее воспринятый, как символ. Ведь именно в этот день в столицу въехал Вьюрок.
Пьер руководил торжественной встречей. Драконья Стража расположилась на ступенях и балконах Высокого Дома, а также по обе стороны главной улицы Иаэт. На воинах были чешуйчатые доспехи из благородного цэттина, частично покрытые лазурной эмалью. Головы венчали круглые шлемы без забрала, но с жёстким гребнем и прикрывающей нос стрелкой. В руках же гвардейцы сжимали знаменитые дорнэши — милленские драконьи глефы. Обучаться владению этим оружием Стражи начинали с самого детства, и достигали такого совершенства, что могли в одиночку противостоять нескольким противникам единовременно.
Эжен ехал впереди колонны верхом на белоснежном мерине. Перед народом он предстал в императорском алом эдеше, отороченном роианским соболем. Распущенные тёмно-рыжие волосы Вьюрка развевались на ветру, а снежинки оседали на них, придавая образу де Ителя поэтичности. Под ноги Эжену летели цветы, собранные в последние дни осени, он улыбался и приветственно помахивал рукой с церемониальным шёлковым платком. Его приветствовали криками, каждый на свой лад, и в общем шуме трудно было различить отдельные слова.
Гвардейцы единодушно вскинули и прокрутили в руках дорнэши. Пьер махнул рукой и несколько сотен глоток в один миг исторгли трёхкратный клич:
— Славься! Славься! Славься!
Под громкий перестук барабанов процессия дошла до ступеней Высокого Дома — огромной башни, сложенной из рыжего кирпича, и увенчанной статуей расправившего крылья лазурного дракона. Эжен спешился и, постукивая каблуками по вымощенной камнем дороге, направился к главному входу. Стражи по знаку наэмира опустились на одно колено, сам же он преклонился последним.
— Энкеро, — почтительно проговорил де Блейн.
— Встань, Пьер, отныне тебе даровано право не преклонять колен! — ответил де Итель и чуть подумав, добавил: — Всем вам! Гвардия должна стоять, чтобы быть сильной, как и страна, которую мы освободим от гнёта предрассудков!
— Да здравствует Эжен Справедливый! — закричал кто-то в толпе, его тут же поддержали, именуя де Ителя мудрым, прозорливым и даже прекрасным.
— Всё готово? — тихо осведомился Вьюрок.
— Так точно, энкеро. И для коронации, и для суда.
Эжен кивнул и направился к дверям, наэмир последовал за ним, оставив на десятников встречу остальных гостей.
Высокий Дом — символ государственной власти Миллена насчитывал ровно десять ярусов, разделённых широкими лестничными пролётами. И де Итель собирался подняться на самый верх — в зал, где ранее проходили заседания столь ненавистного ему совета.
— Эжен, — по имени обратился к нему Пьер, как к старому другу. — Есть мнение, что в честь коронации можно будет объявить помилование…
— Исключено! — отрезал тот. — Ольтрийцы говорят: «Мудрец, да не оставь скорпионов в своём доме». Так я и поступлю.
— Пусть так, изменники вполне это заслужили. Но как прикажешь поступить с теми, кто не был замешан в заговоре?
— О ком ты, Пьер? Среди столичных абэ это лишь твоя семья. В прочих же землях и так никто не выступал против. А совет я упраздню в любом случае. На то воля истории: лишь те государства обретают силу, чьи сановники озабоченны общим благом, а не собственным.
Оба милленца, разговаривая, миновали ещё несколько пролётов и, ничуть не устав, достигли дверей зала. Внутри их встретили запустение и мертвенный порядок: вальдовые стулья, общим числом двадцать один, все на своих местах, овальная столешница покрыта слоем пыли, цветы в вазах успели завянуть.
