До дома мы плетемся полтора часа. Едем медленно. Преимущественно от того, что я в полном раздрае и далека мыслями от дороги. Оставляя машину во дворе, мы с сыном заглядываем за продуктами в новый, открывшийся по соседству с нашим домом супермаркет. Долго бродим между полок, будучи не в состоянии решить, что готовить на ужин. В итоге уходим с бутылкой молока, сойдясь на том, что сегодня объявим «день доставки».
Отвлекая себя от мыслей о растрепанном и таком родном Ремизове, мы с Димкой всю дорогу до квартиры обсуждаем, на чем сегодня остановить выбор: морепродукты или мясо. И удивленно переглядываемся, когда, открыв ключом дверь в квартиру, видим на пороге маленькое, грозно гавкающее существо на четырех коротких лапах.
– О, Питти! – радостно хохочет мой ребенок, подхватывая возмущающегося нашему появлению французского бульдога сестры. Которая…
– Тада-а-ам! – выскакивает из кухни с улыбкой от уха до уха.
Это что еще за, блин, «тадам» такой?
Я вопросительно заламываю бровь.
– Не смотри на меня так, – крутит пальчиком с черным маникюром у меня перед носом Марта, отбирая зажатую у меня в руках бутылку молока, – неужели ты действительно думала, что можешь три дня подряд игнорировать свою единственную, горячо любимую сестренку и не понести за это никакого наказания? Спешу огорчить: нет, не можешь.
Я стягиваю с шеи шарф и закатываю глаза:
– О чем я точно не подумала, так это о том, что надо было отобрать у тебя дубликат ключей, чтобы таких «тадамов» не случалось.
– Да, я тоже рада тебя видеть, сестренка!
– Чувствуй себя как дома.
Выражение «вы не ждали нас, а мы приперлися», ушедшее в народ благодаря легендарному отечественному сериалу, сегодня заиграло для меня новыми красками.
Что ж… очаровательно.
– Ты наступаешь на те же грабли.
– Я на них не наступаю. Я на них изящно танцую.
– Вот! Об этом я и говорю.
– Да, я уже поняла.
– Раз поняла, то ты должна ему все рассказать.
– Исключено, – покручиваю бокал за ножку, наблюдая за игрой света в бордовом напитке. – Ради его же блага.
– Но тебе самой не стремно? – закидывает в рот дольку мандаринки Мартышка. – Ладно, тринадцать лет назад ты понятия не имела, какой Гордей говно-человек, и повелась на его сладострастные речи, заделав Димку…
– Тш-ш-ш! – шикаю, косясь поверх ее плеча на закрытую дверь в спальню сына, который всего час как ушел спать. – Тише ты. Здесь слышимость жуткая. Не хватало еще узнать ему вот так!
– Пардоньте. Так вот, ты не знала. Правильно? Правильно. Но сейчас-то ты в курсе, что сама цель его существования – нагадить Ярославу. И ты самолично ему помогаешь вершить свой страшно несправедливый суд. Это глупо. ИМХО.
– Мы ходим по кругу, Марта. ИМХО, – обезьянничаю. – Я вообще не понимаю, почему мы все еще об этом говорим. Я же просила тебя. Давай закроем тему.
– Почему ты не хочешь рассказать Ярику?
– Мар-рта!
– Я просто пытаюсь тебя понять. Повтори. Для закрепления материала.
– Если Яр узнает, то может наломать дров, – повторяю, начиная закипать. – Нет, не может, а наломает! Я этого не хочу. А пустить все на самотек и послать Гордея на хрен я не могу. Он выполнит свои гадкие обещания, и это ударит по Димке. Я загнана в угол! Что еще тут непонятного?
– Да, но…
– Ради бога, уволь! – взвыв, осушаю остатки полусладкого в бокале, приземляя тот на стол. Откидываюсь на спинку стула, показывая, что вот теперь точка.
Марта закатывает глаза. Так сильно закатывает, что я готова поспорить, она только что видела свой затылок.
Мы сидим на кухне. Время перевалило за полночь. За окном уже вовсю перемигиваются звезды. Спать пора. Но я вынуждена проходить все семь кругов ада, вновь и вновь объясняя Мартышке элементарные вещи. По крайней мере, мне они видятся элементарными, из разряда: Земля крутится вокруг Солнца, летом трава зеленее, в сутках двадцать четыре часа. Ни больше ни меньше.
– Уволят, – фыркает сестренка, – тебя из издательства. Когда узнают, что твой муж объелся груш.
– Значит, такова судьба.
– И давно ты стала фаталисткой?
– Я скоро стану не фаталисткой, а убийцей, если ты не прекратишь плясать на моей больной мозоли. Заканчивай, – дергано поднимаюсь из-за стола, сгребая в урну кожурки от мандаринок. – Я сделала выбор, понимаешь? – подхватываю пустые тарелки, сгружая в раковину. – Ярослав его принял. Все.
– Потому что ты не оставила ему иного.
– Три недели – достаточно большой срок, и, если бы я действительно так сильно ему была нужна, он бы хоть раз за это время объявился, – бросаю, игнорируя больно сжавшееся сердечко, которое знает: он объявлялся. Хоть и тайно.
Я сбилась со счета, сколько раз за эти три недели не могла уснуть ночами. И сколько раз, подходя к окну, видела у подъезда машину Ремизова – тоже. Это был его внедорожник. Хотя подобных в столице тысячи, но любящее сердце не обманешь.
